История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

выступают против сокращения рабочего дня или против отпусков, потому что видят во всём этом препятствие на пути к вершинам капитализма. Поведение одной-единственной матери может, по их мнению, перечеркнуть годы усердной борьбы феминисток. Обычно собрания проходят очень напряженно, и перед ними, до официального старта, мы болтаем о наших детях, чтобы разрядить обстановку и как бы заранее заявить свою легитимность в предстоящих дебатах.

В один из дней, когда мне не хочется светиться, я потихоньку удаляюсь от кружка, образующегося из приходящих женщин. Беру тяжелый кувшин с водой, склоняюсь под его весом и наполняю стаканы на столе, чтобы всё было готово к собранию. За приглушенным звуком собственных шагов различаю какой-то гул с улицы, где всё застыло и набухло, как перед грозой: такой гул могли бы издавать тысячи запряженных лошадьми колесниц перед тем, как ринуться в бой. Я бросаю взгляд в окно в поисках источника шума: на фоне свинцовых туч вырисовываются полчища саранчи, и у каждой на хвосте – острое жало, а пасть на увенчанной короной голове клацает львиными зубами, угрожающими в мгновение ока поглотить деревья в огромном парке Ретиро и оставить всех нас, собравшихся здесь сегодня, без воздуха. Кувшин падает на пол, осколки разлетаются по дряхлому ковровому покрытию, как песок во время торнадо. Только тогда я замечаю, что мои руки дрожат с невероятной частотой и все уставились на меня в недоумении. Когда ко мне возвращается способность реагировать, я выхожу из зала, якобы чтобы позвать уборщика. На самом деле отсиживаюсь в туалете, пока дрожь не унимается. Собираюсь с силами и возвращаюсь. Но саранча не исчезает. Я думаю о матерях, находящихся снаружи, лишенных всего, лишенных возможности даже ступить на этот засыпанный стеклом пол, о матерях под открытым небом, полностью беззащитных перед неистовым стрекотанием саранчи.

Когда собрание заканчивается, я вспоминаю о Медее. Пытаюсь представить, как она жила, убив сыновей, удалось ли ей забыть последние крики Мермера и Ферета и ощутить искру счастья. Согласно мифу, она бежала в Афины, вышла замуж и даже родила ребенка, с которым отправилась в конце жизни на всё той же крылатой колеснице в страну, известную сегодня под названием Иран.

До Еврипида детей убивала не Медея, а коринфяне, мстившие за своего царя. Считается, что драматург изменил финал мифа в угоду коринфским властям, которые хотели таким образом очистить репутацию города. Но это позволило ему заглянуть в сердце терзаемой матери и показать нам ее боль, сомнения, слабости и амбиции. Он поступал так не единожды. В своих трагедиях Еврипид с ужасающей прямотой высвечивал дилеммы, с которыми сталкиваются матери, вынужденные растить детей в мире, где заправляют мужчины. В Древней Греции у женщин было мало свободы и законных прав, за пределами дома они оказывались невидимы и бесполезны, и даже мудрецы вроде Аристотеля или Галена отрицали их вклад в производство детей на свет: семя, то есть саму жизнь, давал отец, а мать являла собой лишь инертную материю, на время принимавшую плод. Следовательно, она не имела на него никаких прав: ребенок, как любое имущество, полностью принадлежал отцу. Материнство настолько замалчивалось, что самые знаменитые роды в греческой мифологии – мужские: рожал всемогущий бог Зевс. Ему предсказали, что его супруга Метида сперва родит дочь, а потом сына, который свергнет отца. Чтобы помешать пророчеству сбыться, Зевс проглотил беременную, на сносях, Метиду. Вскоре, прогуливаясь по берегу Тритонийского озера, он почувствовал страшную головную боль и возопил так, что сотряслись небеса. Его сын Гермес пришел на помощь и топором раскроил ему череп, откуда немедленно выпрыгнула Афина в полном боевом снаряжении.

Многие задавались вопросом, как получилось так, что в мире, где почитались роды через мужскую голову, Еврипид решил обратиться к скрытым фигурам: к матерям. О его жизни мало известно, но считается, что он был крайне несчастен. Согласно легенде, он родился и умер в изгнании, несколько раз неудачно женился, а литературный успех не соответствовал его амбициям. Говорят, Еврипид имел талант к изящным искусствам и подвизался на поприще живописи. Более поздние источники утверждают, что в городе Мегара хранились его картины. Он наотрез отказывался быть частью стада и выступал против моральных норм, суеверий и несправедливости. Умер Еврипид в одиночестве, вдалеке от родины, исполненный пессимизма и печали. Возможно, всё это отчасти объясняет, почему материнские горести – одна из главных тем в его творчестве. Чтобы понять несчастную мать, нужно, по-видимому, самому хлебнуть лиха.

Еврипид хорошо знал, что терзало матерей веками и наверняка продолжит терзать в будущем. Мало того, что мы должны справляться с воспитанием детей, кормить их и оставить им что-то в наследство в мире, полном опасностей и неопределенности. Боги всегда могут послать худшую из кар: смерть того, кого ты родила, и тогда утешению нет места, как мы видим по плачу Андромахи в «Троянках». После победы греков троянские женщины оказываются в плену, и Андромахе, вдове поверженного героя Гектора, сообщают, что ее маленького сына убьют. Перед тем как его сбросят с крепостной стены Илиона, мать обнимает ребенка и обращает к нему такие слова:

О ноша,

Приятней нет для матери! Дыханье

Отрадное! Зачем же эта грудь

Спеленутым тебя кормила, даром

В заботах я крушилась? О, приди

И поцелуй меня в последний раз.

К родимой припади, обвей руками

Мне шею и губами мне к губам

Прильни, дитя мое![22]

После таких строк неудивительно, что Аристотель назвал Еврипида «самым трагическим из поэтов».

* * *

Первая вылазка с детьми на пляж для меня – вызов, к тому же наполняющий грустью по тому, чего не было в моем детстве. Я росла в городе, который жил спиной к морю, и только накануне Олимпиады, когда я уже была подростком, отважился повернуться к нему лицом. Да и загородным домом фортуна мою семью обделила: я всегда завидовала тем, у кого случалось волшебное лето на побережье: стайка верных друзей, первые незабываемые романы… Я открыла для себя море уже в то время, когда, по словам психологов, мои травмы успели укорениться. Привыкла убегать к нему в поисках утешения, так и не научившись утешаться самой. Поэтому в одно вроде бы солнечное воскресенье я чувствую, что больше не могу ждать, и прошу Томаса поехать в Барселонету.

Пока мы добираемся туда на автобусе, сгущаются тучи, обещающие скорый дождь. Но мы не сдаемся и едем дальше, до пляжа Сант-Себастья, обрамленного пальмами и общественными бассейнами, которые – не могу не думать – через несколько лет станут жертвами неумолимого повышения уровня моря. Оставив коляску на променаде,