История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

случае первой жертвой страха пала любовь. Я знаю, что мы с Томасом дошли до точки, откуда вряд ли можно вернуться. Я отравила ему время, которое должно было стать одним из самых прекрасных периодов в жизни и которое, как ни банально это звучит, уже не вернешь. Сколько бы я ни пыталась оправдаться своей ролью жертвы, мое решение лишить себя радости не может касаться только меня. Если я чему-то и научилась, став матерью, так это тому, что вообще ничто на свете не касается только какого-то одного человека, и эффект домино от моей тревоги оставляет позади меня шлейф трупов, на которые я отказываюсь смотреть. Но обведенный мелом на полу силуэт наших неудавшихся отношений обходить всё труднее. Нас объединяет ясное понимание того, что рано или поздно разрыв наступит, что любовь не спаслась от черного пса тревоги.

Одна из самых грустных историй любви среди философов тоже стала такой по вине неисправимого меланхолика, Сёрена Кьеркегора: он разорвал помолвку с возлюбленной, которую звали Регина. «Подавленный человек не должен мучить жену своими страданиями, он должен вести себя по-мужски и держать их при себе», – написал он годы спустя, рассудив, что ему не следует жениться никогда. И всё же Регина умоляла его не бросать ее, позволить быть рядом и разделить его боль. «Я буду вечно благодарна тебе, если ты разрешишь остаться с тобой и жить в шкафу у тебя дома», – писала она, находясь, очевидно, в полном расстройстве чувств. Но Кьеркегор не согласился. Однако рассказывают, что он поставил в комнате высокий шкаф из драгоценного красного дерева. Похожий на вертикальный гроб, этот спроектированный им самим предмет служил последним напоминанием о любви, убитой меланхолией.

* * *

Однажды утром Давид впервые улыбается. Я сижу на диване с ним на руках, в полудреме, и тут он устремляет на меня взгляд, как блаженный, с застывшей улыбкой. Я в замешательстве жду плача, не думая, что вместо него будет смех. И улыбаюсь в ответ. Когда Давид родился, все сразу же сказали, что он похож на меня, особенно ртом – мы оба ужасно большеротые. А я с самого начала думала, что лучше бы он не был на меня похож, лучше бы я распалась на частицы и стала похожа на него, лучше бы он изменил меня полностью. Но так или иначе, какой бы ни был порядок, у нас действительно одинаковые огромные рты, и сейчас мы растягиваем их в унисон. И всё зависает. Эта улыбка – та виноградная лоза и та смоковница, под которой я хотела бы сидеть вечно.

Реальность моих детей сокрушительна. Думаю, именно она пугает меня сильнее всего. Я, пустоцвет, создала два неопровержимых факта. Годами представляя, анализируя, теоретизируя материнство, теперь боюсь его материальности. Я думала о материнстве как о чем-то абстрактном, о жизненном проекте, модели семьи, даже как о политическом вызове. А в гуще плача, подгузников, сцеживаний я открыла нутряное начало, которое приводит меня в ужас, которое выше меня, не поддается осмыслению, взрывает любые предсказания, сметает в прах любое планирование. В ремесле матери есть некая немедленность, и она мне никогда не давалась, я колеблюсь, впадаю в ступор и становлюсь всё неуклюжее и неуклюжее.

Сосед Сильвии Плат по последнему месту жительства, лондонской квартире, где она покончила с собой, говорил, что часто замечал в ней недостаток ловкости (который, как я чувствую, свойствен и мне): она еле-еле толкала старую огромную коляску с одним ребенком, другого держала за руку, вечно была нагружена пакетами с мусором или с продуктами, вечно ей не хватало рук. Плат быстро поняла, что абстракция может представлять угрозу в условиях категоричности жизни. «Абстракции парят, как скучающие ангелы», – пишет она в стихотворении о дочери Фриде.

…философское понятие зла, вроде бы достаточно простое,

Торчащее рядом с колыбелькой, для нее пока

Меньше значит, чем случайная боль в животе,

И любовь – не теория, а источник молока…

На протяжении жизни я по-разному отождествляла себя с Сильвией Плат. В юности, как и многие, идеализировала ее безумие. Мы обе чувствовали, что на груди сидит огромная сова и сжимает сердце острыми когтями, и мне казалось, будто у нас с Сильвией есть общий дар. Чтение дневников Плат открыло мне ее спуск в ад и то, что безумие, даже если и усилило талант, было проклятием, которого не стоит никакое творчество. Родив и перечитав ее дневники, письма и стихи, я приблизилась к реальности, в которую раньше не очень-то вслушивалась: к сложному портрету материнства, одновременно темному и ослепительному, к честности матери, оказавшейся в беде и доведенной отчуждением до смерти.

Во многих стихотворениях Сильвия Плат описывает глубокую любовь матери к детям и тут же признается, насколько утомительно постоянно отвечать им вниманием. Там смешаны экстатическое счастье материнского опыта и ощущение тревожного кошмара. Вот она поет колыбельную в идеализированной обстановке, а вот уже жалуется, что не может утолить жажду защитить детей от коварного мира, где всё – угроза. «Последние десять дней были отвратительными», – отмечает она в дневнике после рождения второго ребенка, Ника, а через месяц пишет, что дети – лучшее, что случилось с ней в жизни. Плат превращает материнство в благодатную почву для проговаривания женских тревог, и в этом смысле она невероятно политическая поэтесса: она рвет со стереотипами о том, что такое быть матерью, и выносит частную сферу в общественное пространство литературы – во времена, когда такое позволялось только мужчинам.

Я читаю повествование Плат о материнстве, как готический роман. В дневниках она рассказывает, что ей часто снятся кошмары, в которых она рожает монструозных, синих, бесформенных младенцев. В стихах полно пещер, воронов и пираний.

Дуновенья крыльев летучих мышей,

шуршащие звуки,

Как черные рваные шали, меня окутывают.

Эти крылья

Касаются лица легко и криво,

Холодные эти убийцы

Льнут ко мне, лиловые, как сливы.

Тела беременных – заколдованные дома. Матери бродят в ночи по подземным ходам, и их слова – маяки, освещающие темные закоулки материнского сознания, ужасы, вину, противоречия. Мир – запертая со всех сторон зима.

В поэзии Плат, в этих подсвечниках, в этих ночных рубашках, в которых она ночью склоняется над кроватками детей, в этом страхе, что безудержное воображение навредит плоду, и в страхе раствориться, навсегда затеряться в материнской идентичности, есть нечто викторианское. Ее поэтический голос мог принадлежать одной из тех, кого среди ночи привозили в английские лечебницы для умалишенных и клеймили диагнозом «родильное безумие». Собственно, Плат писала в исторический