История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

Теккерей в итоге стал называть ее «моя бедная калека» и заверять, что им обоим будет лучше, если они больше не увидятся. В 1848 году он написал: она «мертва для всех нас».

Изабелла оставалась в сумасшедшем доме до своей кончины в 1893 году, через пятьдесят три года после того, как ее нашли в море. Дети и внуки часто навещали ее. Старшая дочь, романистка Анна Теккерей-Ритчи, была с ней в момент смерти. «Любимое лицо озарилось безмятежной, неописуемой мудростью и знанием. Казалось, комната наполнилась светом», – писала она, вспоминая ту минуту.

Как и Изабелла, я, хоть и без слов, призналась свекрови и всему миру, что «по природе трусиха». Я знаю, все мои бурные метания при любом ничтожном симптоме – проявления слабости. И, думаю, Томас считает, что ему не следовало иметь детей со мной, его зловещие слова в крылатой колеснице означали именно это: в недобрый час он со мной познакомился, в недобрый час решил завести потомство с такой, как я. Я ведь тоже ни дать ни взять шестнадцатилетняя барышня, дуреха, не способная позаботиться даже о себе. Как же я смогу заботиться о детях? «Нет, надо бы рождаться детям так, чтоб не было при этом женщин, – люди избавились бы тем от массы зол», – говорит Ясон Медее, и если кто и заслуживает таких слов, то это я.

В начале ХХ века английский психиатр Генри Модсли призывал будущих мужей внимательно изучать внешность суженых на предмет «физических черт, выдающих вырождение. Любых неправильностей черепа, лица, рта, зубов и ушей. Внешние дефекты и уродства – видимые признаки внутренних, невидимых, которые повлияют на потомство». Так, получается, не только на мне лежит вина, думаю я, в который раз себя оправдывая. Это Томас в полумраке клуба в канун Иванова дня плохо рассмотрел безумные черты и, ослепленный любовью, поддался моему капризу иметь детей. А теперь у этого каприза есть мышцы и связки, он плачет, и его жизнь – как огромный вопросительный знак, который падает на меня и раздавливает.

* * *

Мы мало что знаем об Изабелле, помимо безумия. В Ле-Терм, под Парижем, где Теккереи проводили медовый месяц, ее безупречно поставленный голос и волшебное пение надолго запомнились всем, кому довелось ее слушать. В первые месяцы после помолвки Теккерей написал несколько портретов Изабеллы. Она была худенькой, рыжей, с нежными чертами лица, и всегда выглядела ужасно застенчиво.

Уильям Теккерей. Портрет Изабеллы Теккерей

На одной акварели она изображена с собранными волосами и широким отложным воротничком, причем количество надетого на ней совершенно не соответствует крохотной фигурке. Но от нее веет спокойствием, руки действительно безмятежно сложены. Только глубоко на заднем плане можно заметить густые тучи, будто предсказывающие бурю, скрытую в душе Изабеллы.

Меня тоже всю жизнь так описывают. По-видимому, моя внешность излучает покой, которого я сама не чувствую. Может, это из-за почти призрачной бледности или длинных рук и пальцев, придающих мне томный вид. Если человек меня не знает, он, вполне вероятно, не заметит туч, теснящихся надо мной, тяжелых, готовых в любой момент устроить потоп. А вот что сразу бросается в глаза, и, думаю, вряд ли от кого-то из моих знакомых укрылось, так это привычка смотреть в пол, отчего у меня образовалось нечто вроде горба. В первые месяцы материнства горб этот тяжел как никогда.

Джамбаттиста делла Порта, врач эпохи Возрождения, был убежден, что душа человека проявляется во внешности. В гигантском трактате «О человеческой физиогномике» он подробно анализирует все физические черты и устанавливает их бесчисленные соответствия с пороками и добродетелями. Худшая черта, обнаруживающая самую подлую душу, – это горб, поскольку у горбатого, как говорит делла Порта, ошибка природы располагается рядом с сердцем, то есть началом всего тела. Самый яркий пример – разумеется, Терсит, греческий воин, участник Троянской войны. В «Илиаде» он описан как отвратный тип, который дерзко идет наперекор военачальникам, предлагая закончить войну и отправиться домой. За это Одиссей бьет его скипетром по горбу. Тогда Терсит еще сильнее горбится, по щеке его скатывается тяжелая слеза, и всё войско дружно над ним хохочет.

Однажды я бреду по своему району особенно сгорбленная. Утром я обнаружила на трусах красное пятно, предвещающее возвращение месячных, но тут же себя накрутила и придумала тысячу гипотез, невероятно далеких от самой вероятной. Любые изменения в теле вгоняют меня в тревогу, и я отправляюсь на улицу, как Терсит, склонив голову, не желая никого видеть, ссутулившись под ударами ипохондрии, намереваясь сбежать от своего тела и от войны, которая у меня с ним идет.

Шагая в сторону рынка, я сталкиваюсь с Кларой, соседкой, которая в будние дни живет в психиатрической клинике, а на выходных, когда ее отпускают домой к родителям, в основном шатается по улицам. Клара для меня своего рода зеркало, в нем я вижу, что могло бы случиться со мной, если бы я перешла определенные границы – правда, какие именно перешла она, сказать не могу. Она примерно моя ровесница, выросла на тех же площадях, что и я, и всегда говорит мне, что обожает искусство. Но по какой-то причине ее запирают на пять дней в неделю. Сама она считает, что живет в тюрьме, а когда я как-то раз спросила, за что ее посадили, она ответила: за то, что слишком злится на клиентов. Клиенты – это прохожие, которым Клара пытается продать свои рисунки. Завидев меня, она издалека начинает звать и жалуется: «Никто у меня не покупает». Она знает, что я покупаю всегда и что у меня уже полная папка ее творений.

Но сегодня Клара не радуется при виде меня. Настроение у нее такое же, как мое: беспокойное и удрученное. Когда я подхожу, она шепчет мне на ухо: «Со мной кое-что случилось». Мы садимся на скамейку, и она рассказывает, что у нее немножко пошла кровь оттуда. От этого совпадения меня передергивает, но я стараюсь держать себя в руках, потому что Клара жутко напугана, и на минуту мне удается забыть о себе. Я говорю ей, что это, наверное, месячные, так что можно не волноваться. Она отвечает, что у нее их не бывает. «У меня же ничего этого нету. Ни яичников, ни матки, ни всего того, что есть у женщин, – говорит она и тычет себя в низ живота. – Поэтому я не могу родить, как ты».

Синдром Котара, описанный этим неврологом в XIX веке, встречается при острой меланхолии, когда пациент страдает бредом отрицания