История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

Законопроект отклонен. Голосование оказалось менее единодушным, чем ожидали. Один депутат из моей фракции случайно проголосовал «за», ошибся, но его со смехом прощают. Кто из нас, в конце концов, не ошибался? Через несколько дней Сара тоже смеется, уже не в реанимации, и я вместе с ней. На каком-то этапе своего парламентского срока я прочту, что в развитых странах среди министров-мужчин бездетных 9 %, а среди министров-женщин – 45 %. И занесу эти данные в блокнот, чтобы не забыть.

Целый архитектурный глоссарий придумали, чтобы описать тысячу трудностей, с которыми сталкиваются женщины, стремясь к равноправному участию в политике. За годы в Конгрессе я выучу все эти выражения: бетонные стены, стеклянный потолок, липкий пол. Я часто буду заглядывать в стеклянную бездну, куда стольких женщин столкнула конкуренция и повышение рисков, пока мужчины с удобных позиций смотрели, как те балансируют на краю. Даже если упавшие поднимутся и уйдут из политики, раны от удара о землю останутся с ними на всю жизнь. Но больше всего меня поразит стеклянный лабиринт, он ждет каждую из нас: путь, полный препятствий, тупиков, без указателей, без карты и, что самое ужасное, в полном одиночестве. Такое впечатление, что мужчинам, у которых те же должности и тот же опыт, кто-то выдал клубок, и они проходят лабиринт без особых проблем. А Минотавра оставили нам.

Сюда, точно сюда, направо, потом налево, но там нет выхода, а вот это мне знакомо, мы тут уже проходили, да не может быть, поворачивай, там закрыто. Такие фразы часто можно услышать в парке-лабиринте, который расположен в районе Орта, в нескольких станциях метро от моего дома. Его стены и арки, устроенные в конце XIX века посреди великолепного романтического сада, сделаны из кипарисов. В Средневековье на дверях церквей изображали лабиринт, чтобы охочий до проказ бес соблазнился прогулкой, а покуда бы он плутал там, священник мог беспрепятственно войти в храм. Когда мои дети подрастут и научатся уверенно бегать, мы часто будем играть в этом древесном лабиринте, словно три заблудившихся бесенка, хихикать, перекрикиваться, щекотать друг дружку и весело сдаваться. А если у нас получится выбраться, перед нами предстанет зеленоватый пруд, и за ним укрытый игольчатыми листьями папоротника грот; внутри него прекрасная нимфа Эхо поздравит нас с победой. На табличке рядом с ней написано:

Лихой подчинены судьбе,

Нарцисс и Эхо замирают,

и оба от любви сгорают:

она – к нему, а он – к себе.

* * *

Дарвин жил в постоянном страхе, что его дети унаследуют болезнь, которой, по его мнению, он страдал, но ему и в голову не приходило, что сам страх может пустить корни во всей семье. Согласно учебникам по психиатрии, которые я поглощала в больших количествах, ипохондрия легко передается от родителей к детям, и, по-видимому, именно так и случилось в семействе Дарвинов. Из семи отпрысков, доживших до взрослого возраста, у пятерых были разные нервные расстройства. Наиболее любопытна Генриетта Эмма Дарвин, которую близкие называли тетушкой Этти.

Песенка, сочиненная одним из ее племянников и часто звучавшая на семейных праздниках, резюмирует ее характер:

Среди Дарвинов немало сумасбродов и шальных.

Кто же самый полоумный из всех моих родных?

Буйным тетушкам в семействе, все мы знаем, несть числа,

но меж ними тетя Этти пальму первенства взяла!

В возрасте тринадцати лет Этти простудилась и слегла с высокой температурой. Врач велел ей завтракать в постели, пока не наступит выздоровление, но она до конца жизни не поднималась к завтраку. Со времен той простуды Этти занимала свои мысли исключительно собственным телом и его хворобами. По словам ее племянницы Гвен Рэйврэт, оставившей мемуары, тетушка Этти относилась к нездоровью как к профессии и интересовалась им превыше всего. Она строчила матери Эмме письма с подробным описанием каждого симптома и жила, словно с настоящей инвалидностью, окруженная помощниками, которые выполняли за нее уйму самых банальных и мелких дел. Этти полагала, что для ее здоровья невероятно важно количество съеденных слив, поэтому после обеда вызывала кухарку, чтобы та посчитала сливовые косточки на тарелке. Горничную она заставляла обвязывать ей левую ногу шелковым платком перед сном, потому что эта нога якобы мерзла у нее сильнее, чем правая. В сезон простуд Этти носила нечто вроде противогаза собственного изготовления: металлический дуршлаг с отверстиями, заткнутыми ватой, смоченной в эвкалиптовой вытяжке, и с резинками, при помощи которых маска крепилась на ушах. В таком виде она принимала гостей и вела с ними серьезные беседы о политике, не замечая насмешек. И несмотря на одержимость слабым здоровьем и постоянные жалобы на физическое состояние, Этти преуспевающе дожила до восьмидесяти четырех лет.

Я, как и Дарвин, зациклена на здоровье моих детей, но я также понимаю, что моя зацикленность способна превратить их в современных Этти. Психические состояния такого рода легко передаются между членами одной семьи. Согласно исследованиям, у ближайших родственников тревожника риск получить такое же расстройство в пять раз выше, чем у остальных людей. А ипохондрия – один из самых заразных недугов.

В случае Дарвинов в этой тенденции винят заботливую мать семейства, Эмму. В доме Дарвинов болезнь, по всей видимости, считалась чем-то вроде благородного отличия, потому что дети, во-первых, обожали отца и хотели во всём ему подражать, и, во-вторых, испытывали удовольствие, находясь в центре материнского внимания. По словам внучки, Эмма была «скалой, на которую можно опереться, самоотверженной, неутомимой в поиске средств для утоления печалей, изобретательной и находчивой в том, что касается заботы». Ипохондрию самого Дарвина тоже связывают с матерью. Детский психиатр Джон Боулби, автор знаменитой теории привязанности, пишет в одной работе, что кончина матери, когда Чарльзу было восемь, поселила в нем патологический страх болезни, утраты и смерти. Матери, их чересчур явное присутствие или отсутствие, витают над семейством Дарвинов, словно проклятие.

Психиатры и неврологи тратят уйму времени на поиски гена тревожности, но результаты пока не впечатляют. Ни исследования генетической ассоциации, ни полная расшифровка генома не пролили света на источник этого зла. В попытках объяснить ипохондрию высказываются самые разные психологические теории: обычно эврикой в лечении помещенного на кушетку ипохондрика оказываются мать, склонная к гиперопеке, или глубокий неразрешенный конфликт. Также ипохондрию интерпретируют как способ справиться с неуверенностью в себе, низкой самооценкой и зависимостью. Согласно этой теории, ипохондрик, считая себя больным, добивается защиты и внимания, которых жаждет, но, как ему кажется, вследствие каких-либо причин не заслуживает. В то же время он