История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

Всегда ставя маме в вину, что она согласилась стать живым примером этой идеологии самопожертвования, я в то же время продлевала эту ее роль и извлекала из нее пользу. Поэтесса Линн Сукеник назвала такое явление матрофобией: мы отвергаем наших матерей, боимся превратиться в таких, как они, самоотверженных мучениц, потому что легче обвинить конкретного человека, чем разобраться, какие силы на него воздействуют, и бороться с ними.

Мы, матери, обречены на провал. В любой жизни есть падения, а поскольку мы – дверь в эту жизнь, проще простого сделать из нас виноватых. На нас направлен слепящий сноп света, мы в фокусе самого пристального наблюдения, мы несем на себе проклятие слежки: нас высмеивают, когда наши проявления любви или тревоги кажутся кому-то чрезмерными; нас судят, когда кто-то решает, что мы уделяем детям недостаточно внимания. На кухне патриархата женщинам никогда не найти точное соотношение ингредиентов, необходимых, чтобы быть хорошей матерью. Женщину не возносят за то, что она мать своим детям – в конце концов, это же ее инстинкт, но стоит ей только повести себя не по-матерински, как она уже воплощение зла.

Матери живут в царстве бессильной ответственности, как пишет Адриенна Рич. Младенец полностью зависит от матери, но с возрастом человек начинает понимать, что ее сила идет рука об руку с огромной беспомощностью. Как умаляется могущество матери, когда разражается буря и приходится иметь дело с судьей, социальным работником или директором агентства недвижимости!

За моей мамой тоже подсматривали в дверной глазок, пока она нас растила. Родители развелись, когда мы с сестрой были совсем маленькие, и маму одновременно обвиняли и в том, что она нас балует, и в том, что она тратит на нас недостаточно денег. На работе, где она ежедневно сталкивалась с бывшим мужем и его новой женой, поскольку все они были коллегами, ходил слух, будто она спускает алименты на нынешнего бойфренда, а нас одевает в тряпье из «Сепу», универмага на Рамбле, в котором, как всем было известно, продавалась только уродливая одежда самого низкого качества.

Мне трудно даже думать, как униженно она себя чувствовала и как нередко я подливала масла в огонь. Как попрекала ее, презирала, чего-то требовала, как винила в крушении семьи и во всех несправедливостях на свете, в том числе тех, от которых страдала она сама. Как я не давала ей права на ошибку – при том, что щедро наделяла этим правом отца. Став матерью, я иногда не могу спать, думаю обо всём этом, о том, что я сказала тогда-то, написала тогда-то, и звоню ей, посреди ночи звоню, бесцеремонно бужу ее и говорю, мама, я не могу спать из-за того, что я тебе сделала, из-за того, что я не поняла, из-за того, как испортила тебе День волхвов, и твой день рождения, и целую кучу вечеров, когда ты приползала с работы, а я, как пиявка, всё чего-то хотела от тебя, еще и еще, а потом всё меньше и меньше. А она меня разубеждает, говорит, ничего страшного, она меня любит, она была очень счастлива, что у нее родились я и моя сестра, она помнит только хорошее. И тут я начинаю беситься и велю ей хоть чуть-чуть разозлиться от этих воспоминаний, что ей, трудно, что ли? И мы оказываемся в каком-то нелепом порочном круге. И тогда невыносимо милым голосом она говорит мне, спи спокойно, у меня всё хорошо, правда, и я вешаю трубку, прекрасно понимая, что даже если у нее не всё хорошо, она никогда мне об этом не скажет.

Со временем я начала признавать, что мама каким-то образом отыскала кнопку, которая включает провидческую радость. Радость осознания, что материнская работа имеет границы, что несовершенство существует, беда может стрястись в любое время, но жить нужно с таким наслаждением, как будто не может. Мама превратила плач в танец, в ритме народных мелодий, которые она ставила на проигрывателе утром по воскресеньям. В ком в ком, а уж в моей маме нет ни капли иррациональности – нет, она вполне осмысленно решила, что оставит власяницу висеть в шкафу.

А я и сейчас, когда моя дочь здорова, выписалась из больницы и спит у меня на руках, не прекращаю бичеваться. Искоса смотрю на маму, она мне улыбается, а я ненавижу ее за то, что она не ненавидит меня даже в эту минуту.

7

Историю эволюции обычно изображают как триумф разума над эмоцией, как прощание с примитивным животным началом, которое всплывает в нас время от времени, только чтобы напомнить, как мы сумели его подчинить. «Такие выразительные проявления человека, как поднимание волос дыбом под влиянием крайнего ужаса или оскаливание зубов при неистовой ярости, едва ли могут быть поняты, если не признать, что человек некогда пребывал в гораздо более низком животноподобном состоянии»[16], – писал Чарльз Дарвин. Но у самого Дарвина волосы часто поднимались дыбом, начиналось обильное потоотделение и сердечный ритм учащался, как будто ученый оказывался лицом к лицу со свирепым хищником. Хищник этот был не чем иным, как страхом болезни.

Дарвин, сын врача, пошел учиться медицине, но вскоре сменил ее на геологию и прочие естественные науки. Позже он рассказывал, что поступил так, в частности, из-за глубокого впечатления, которое произвели на него две трагически завершившиеся операции, причем одну из них проводили маленькому ребенку. Эта печальная картина преследовала его годами. В автобиографии он признается, что ипохондрия овладела им, когда он готовился отплыть на «Бигле»:

Как ни старался я превозмочь себя, эти два месяца в Плимуте были самыми несчастными в моей жизни. При мысли о предстоящей мне столь длительной разлуке со всеми родными и друзьями я падал духом, а погода навевала на меня невыразимую тоску. Помимо того, меня беспокоили сердцебиение и боль в области сердца, и, как это часто бывает с молодыми несведущими людьми, особенно с теми, которые обладают поверхностными медицинскими знаниями, я был убежден, что страдаю сердечной болезнью. Я не стал советоваться с врачами, так как нисколько не сомневался, что они признают меня недостаточно здоровым для участия в путешествии, а я решился поехать во что бы то ни стало[17].

Подобные состояния беспокоили Дарвина всю жизнь. Его часто рвало, он страдал от частых болей в желудке, слабости, тремора, головокружений и тошноты. Он сам констатировал свои многочисленные хвори в «Дневнике здоровья» и в записках, обращенных к врачам. В один из дней 1835 года