История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

В течение двадцати пяти лет сильнейшее спазматическое вздутие живота, ежедневно и по ночам; эпизодическая рвота; в двух случаях продолжалась месяцами. Вздутие живота сопровождается сильным слюноотделением. Озноб, предшествующий рвоте, истерический плач, ощущение смерти или обморока. Обильная моча, очень бледная. Звон в ушах, головокружение, черные точки перед глазами. Сильная нервозность, когда Э. уходит.

Ни один из двадцати докторов, к которым обращался Дарвин, не смог поставить точный диагноз. Историки прочесали тысячи рукописных страниц писем и дневников в поисках симптомов. Хотя выдвигались разные версии, среди которых были и весьма экстравагантные, вроде странной аллергии на голубей, использовавшихся в экспериментах, к единому выводу прийти так и не удалось, и нервные причины болезней Дарвина по-прежнему считаются самыми вероятными.

Из-за плохого здоровья, казавшегося ученому до жути настоящим, он всё сильнее изолировался. Нервозность исключала участие в каких-либо общественных событиях, а визиты родственников и друзей в загородный дом доводили ученого до такого волнения, что он потом не мог уснуть. Дарвин проводил ночи в ужасе, но время от времени у него случались проблески ясности ума, неумолимо указывавшие на нелепость происходящего: «Мой рассудок смеется надо мной и говорит, что я не должен ничего бояться».

С тех пор как родились мои дети, я тоже провожу темные часы дрожа. Каждая ночь усеяна пробуждениями в поту от предчувствия беды. Кожа превращается в минное поле, мир может взорваться от зрелища любого пятнышка, веснушки, выпуклости. Я всё время ощупываю себя, отчего у меня выступают синяки, которых я же потом пугаюсь, потому что не помню, откуда они. Я начинаю избегать вида собственного тела. Мрак отвоевывает себе всё больше места вокруг меня. Я принимаю душ в потемках, причесываюсь наугад, одеваюсь при свете, доходящем из коридора. И не смотрюсь в зеркала. Как в фильме ужасов женщина боится, что свеча выхватит из темноты призрака за спиной, я отвожу взгляд каждый раз, когда могу увидеть на какой-нибудь поверхности свое отражение.

Я изматываю семью долгими расспросами о разных симптомах. У меня здесь болит, что это может быть? Чувствуешь у меня какое-то уплотнение тут, в паху? Видишь эту родинку, ее ведь раньше не было? Это же не нормально, что у меня так кружится голова? Сеть, сплетаемая ипохондрией, ложится на всех, кто рядом со мной. Моя настырность и неспособность удовлетвориться ответами в конце концов сбивают людей с толку, и скоро никто уже не в состоянии отличить здоровье от болезни. В мрачном особняке, в который я превратила наш дом, никому не дано ступать уверенно.

С Жауме мы работаем по методу когнитивно-поведенческой терапии с целью снабдить меня практическими инструментами, которые можно использовать сразу и которые позволят мне изменить паттерны поведения. Для этого он дает мне небольшие задания-вызовы, и они ощущаются мной как настоящие подвиги: включить свет, занимаясь личной гигиеной; прекратить постоянно проверять себя наощупь; потихоньку, словно стыдливая сеньора, рассмотреть в зеркале свои бледные части тела. В особенности Жауме стремится покончить с чащобой жалоб, в которую я завожу близких и которая, как он утверждает, вызывает у меня зависимость похлеще наркотической. Для этого он вызывает на прием моих родственников и дает им указания: не обращать внимания на мои стенания. Теперь в ответ на отчаянные звонки, когда я нахожу у себя явные признаки тяжелого заболевания, члены семьи, словно мантру, должны проговаривать одно: они меня любят и именно поэтому не станут потакать моим навязчивым идеям.

Под вечер, когда дети уже спят и мы вдвоем с Томасом молча сидим на диване, я чувствую, что, даже если бы у меня был бинокль, я не разглядела бы мужа – так далеко он ушел. Я виню его в непонимании, но сама совершенно не намерена идти ему навстречу. Упорно не хочу признавать, что в аду, в который я превратила первые месяцы материнства, горит и он тоже. Хожу по дому обиженная, но время от времени невнятно прошу прощения за все свои промахи. Я и жертва, и палач, а ему я никакой роли не оставила. Зато всё время требую от него нужных слов. При каждом симптоме, при каждом сомнении. А он никогда не угадывает нужное.

Жауме говорит мне, и мой опыт это подтверждает, что ипохондрику неведомо утешение. Любое подтверждение мимолетно, потому что очень быстро истинность доказательства облупляется, а прожорливый страх ведет тебя к еще более жуткому симптому. Чарльза Дарвина постоянно осматривал его отец, врач. Но заключения отца никогда Дарвина не удовлетворяли. «Я рассказал ему, что у меня пропала чувствительность в подушечках пальцев, – жалуется он в письме жене Эмме, – а он только и знает, что твердить: „Да, да, да, безусловно, ну разумеется, это невралгия, да, да“».

История человечества – это также и история поиска лекарства от ипохондрии. Задолго до того, как электрошок или нейролептики стали применяться в качестве оружия массового поражения против ипохондрического воображения, с ним успешно боролись при помощи находчивости. Так предлагал поступать Роберт Бертон, английский священник, который в 1621 году опубликовал трактат «Анатомия меланхолии», где более чем на двух тысячах страниц описал все виды безумия. Говоря об ипохондрии, он упоминал любопытнейшие средства. Например, женщине, убежденной, что она проглотила змею, врач дал рвотное, а в лохань, куда ее стошнило, предварительно подложил именно такую змею. Увидев ее, больная немедленно выздоровела. Один знатный сиенец не желал мочиться, боясь, что затопит весь город. Его врач договорился, чтобы в церквях били в набат, а пациенту сказал, что разразился пожар – тогда тот наконец облегчился и в одно мгновение поправился.

Но ипохондрику куда ни кинь – всюду клин, поскольку он страдает от худшего из парадоксов: так страшится болезни, что заболевает ипохондрией, и так боится смерти, что умирает живьем. «Страх смерти хуже самой смерти», – отмечает Бертон, который тоже мучился от тяжелой меланхолии. В главе «Размышления о воздухе» он поясняет, что как раз поэтому и написал необъятный труд: хотел постичь причину своего могучего недуга и найти от него лекарство. Нам только кажется, что это мы живем в эпоху тревожности: «Анатомия меланхолии» была настоящим бестселлером своего времени, ее шесть раз переиздавали, и все семь изданий, вероятно, раскупили легионы меланхоликов, жаждавших найти утешение на этих страницах.

Но, по-видимому, даже сам Бертон его не обрел. Он писал, что корень его меланхолии – в навязчивом желании узнать, «в чем состоит существование и предначертания Бога». Я не ношу сутаны, но, сидя на интеллектуальном шестке убежденной атеистки, точно так же бьюсь головой, как бился Бертон в упорном намерении контролировать хаос мира. Поняв, что это невозможно, он повесился в той же церкви, в которой служил. «Если