История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

– Ай… ай… о, как от матери спасусь?

– Не знаю, милый… Гибнем… Мы погибли…

Потом оба срываются на крик: «Железные сейчас сожмут нас сети!»

В определенный момент трагедии корифей готов вмешаться и предотвратить убийство: «Поспешим на помощь, сестры! В дом иду я». И один из мальчиков откликается: «Скорее, ради бога! – нас убьют…»

Герман Эрнандес Аморес. Медея с трупами сыновей бежит из Коринфа на колеснице, запряженной драконами

Я протягиваю руки. Хочу проникнуть в печатную страницу, вырвать этих детей у бессилия матерей, у боли матерей, у слепоты матерей. Но дети уже не дышат. Медея, обратившись колдуньей, скрывается с их трупами на летящей колеснице – подарке ее деда, бога солнца собственной персоной. Потому что такая лютая мать не может быть простой смертной. И слова Ясона о матери-убийце отдаются в веках: «О дети, вы злодейкой рождены!»

В музее Прадо есть картина, написанная Германом Эрнандесом Аморесом в конце XIX века: на ней Медея летит с мертвыми сыновьями из Коринфа по грозовому небу. Больше всего меня поражает в этом полотне видимый глазу вес неподвижных тел Мермера и Ферета, невыносимый, невыразимый вес, от которого у всех матерей на свете так или иначе болит спина. Когда мы приезжаем в больницу, у меня в голове еще звучат слова Томаса. Мне кажется, что Сара пристально на меня смотрит, и я спрашиваю себя, не сжимают ли ее железные сети.

* * *

Доктор в приемном нас успокаивает: у Сары фарингит, возможно, на фоне вируса. В стенах больницы ко мне вдруг возвращается свинцовый голос из времен, когда мы жили в реанимации, и вопросам моим нет конца. Я не уйду, пока не буду на сто процентов уверена, что никаких осложнений не последует. Но гарантий никто дать не в состоянии. Это маловероятно, но в принципе вирус может спуститься в легкие. Если такое случится, опять же – маловероятно, но, возможно, Сару опять придется поместить в реанимацию. Со временем я привыкла, что у моих близнецов всё бьет по легким: легкий порыв прохладного ветра; капли нежного дождя, осевшие на щеках; коленка, высунувшаяся из-под одеяла зимней ночью. Один чих, одно покашливание, один хрип в горле – и начинают выть сирены. Педиатр, загнанная моими мольбами в угол, всё же предпочитает не давать никаких обещаний, но дарит надежду: если в течение суток Саре не станет хуже, можно расслабиться, значит, ничего серьезного. И сутки проходят, со всеми минутами, со всеми секундами, а на самом деле – веками и тысячелетиями, которые я проживаю, припав ухом к груди моей девочки и подстерегая грозный свистящий хрип. Сарин голос яснеет, она вдыхает и выдыхает, и ничто не затрудняет эту рутинную магию. Трубят трубы, небо возвращается на место, и снова восходит утренняя звезда.

Не всегда мы так легко отделываемся. В первые годы довольно часто оказываемся посреди ночи в приемном и ложимся в больницу. Где-то через двенадцать месяцев после счастливо окончившегося фарингита Сару опять приходится класть в реанимацию, потому что кислородной маски недостаточно. Мироздание разражается ревом, я снова чувствую родовые боли. К этому времени правительство уже сформировано, и я каждую неделю со вторника по четверг уезжаю в Мадрид на заседания парламента и разных комиссий. Вновь попав в вечную ночь реанимации, я сохраняю крохи здравомыслия и накидываюсь на медсестру: мне срочно нужен документ, который оправдал бы мое отсутствие в Конгрессе и позволил голосовать дистанционно. Вскоре мне вручают официальную бумагу, в ней подробно описано заболевание моей дочери и степень его тяжести. Я спасена: я смогу держать Сару за руку, следить, чтобы ее сердце билось, чтобы хватало воздуха, не допускать, чтобы нам опять понадобились мехи, бороться плечом к плечу с дочерью, разить врага одними глазами, словно мечом.

Но не тут-то было. Через пару часов после того, как я отправила справку в парламент, мне звонит председательница Конгресса, депутат с огромным стажем, до прихода в политику – медик. Ей очень жаль, она сочувствует мне и моей дочери, но не может предоставить мне право дистанционного голосования. Нормы очень строгие: согласно регламенту, это разрешается только депутатам в декрете и тем, кто тяжело болен – сам, а не родственники. Никаких других причин быть не может. Я говорю с представителями фракции, и коллеги неумолимы: я должна приехать в Мадрид. Предстоит очень важное голосование, каждый голос на счету.

На этой неделе заседания Конгресса посвящены законопроекту, предложенному правительством: формально он направлен на пересмотр рабочих часов докеров, но на самом деле это способ отдать трудовой режим портовых рабочих на откуп частным компаниям, то есть, другими словами, урезать зарплаты и попрать людей в правах. Очень важно, чтобы закон не прошел; во-первых, он испортит жизнь тем, кого коснется, во-вторых, установит прецедент: победу приватизационной стратегии, призванной еще больше набить мошну транснациональных корпораций. К тому же, чтобы добиться общественной поддержки изначально непопулярной меры, правительство и часть медиа изобразили докеров людьми грубыми, но привилегированными, этакими мрачными мелвилловскими персонажами, у которых заработок намного выше среднего по стране да и трудовая стабильность всем на зависть. Цель заключается в следующем – устроить противостояние в народе, чтобы грузчик, как все работяги, жевал черствую краюху, и никто не претендовал на яства банкиров.

Ни законодательная власть в целом, ни моя партия не оставляют мне выбора, и под утро я ухожу из реанимации, чтобы не опоздать на поезд. Все три часа пути слезы застилают пейзаж, который я уже выучила наизусть: пустыню – сегодня она выглядит более лунной, чем когда-либо, – подчеркивающую элегантность нулевого меридиана. В парламенте царит эйфория. Мы отклоним законопроект правительства, это будет первая подобная победа с 1979 года. Мне, однако, кажется, что я вхожу в царство холодного запустения. Стены наполовину обвалились, лестница заросла травой, в коридорах бурьян. Кругом пыль, позолота какая-то проржавелая. Докеры смотрят на нас с балкона, на некоторых футболки, где по-каталански написано: «Всё будет докей!» Депутаты произносят вдохновенные речи, говорят о достоинстве, народе, свободе. И мы добиваемся своего.

Депутат от левых сообщает, что правительство настаивало на голосовании по законопроекту именно сегодня, поскольку трое коллег, которые собирались голосовать против, отбыли в Нью-Йорк с официальным визитом в штаб-квартиру ООН. Но хитрый план не сработал. Они уже приземлились в Мадриде и едут в Конгресс. И он называет их имена. Часть парламента взрывается громкими аплодисментами. Я думаю о дочери в реанимации, в шестистах километрах от меня, о том, как она каждые три секунды вступает в бой, чтобы в ее легкие попало хоть чуть-чуть воздуха.

Я смотрю на свои руки, аплодирующие героическому возращению трех депутатов, но не касающиеся