История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

и считает, что лишился органов. Сегодня он наблюдается чаще всего при запущенной ипохондрии. Такой синдром проявился, к примеру, у женщины, известной нам как мадам Н.: в 1888 году, после того как ее ребенок умер от менингита, она впала в состояние бреда и уверяла, что у нее нет ни сердца, ни легких. Психиатр в истории болезни описал, какие это приносило ей мучения:

У нее больше нет сердца, нет легких, и при этом она бессмертна! Такое существование невозможно. Вот ее испытание: не дышать, не жить, не умирать! Она была бы счастлива умереть, но не может, она обречена на немыслимое: вечно невыносимо страдать. Ее муки – навсегда, навсегда! Они никогда не закончатся: час будет длиться миллиарды лет, но так и не пройдет.

Может, у Клары тот же синдром, что и у мадам Н.? Может, нас трех объединяет безудержная тревога, из-за которой мы утратили логическое восприятие собственного тела? Но ужас Клары перед менструальной кровью, ее изумление самому существованию месячных наталкивают меня на другую мысль, и я проклинаю мир, в котором ей выпало жить и в функционировании которого я принимаю активное участие.

В 2020-м, на пятом году моего депутатства, мы проголосуем за отмену принудительной стерилизации: этой процедуре подвергались в основном женщины, многие из которых страдали психическими расстройствами. Все фракции без исключения выступят за запрет этой практики. До 2020 года в нашем государстве судья мог постановить стерилизовать человека с ментальной инвалидностью без его согласия. Существовала абсолютно законная политика калечащих операций. В день голосования многие будут удивлены и станут перешептываться в кулуарах: «Неужели и вправду такое было?», «Какое зверство!» Слушая их, я вспомню о Кларе, вспомню, как на той скамейке у меня вдруг всё сошлось в голове, приведя к осознанию, что Кларины органы не мнимо исчезли, как у мадам Н., это судья решил вывести их из строя без ее ведома. Вспомню, как только и смогла из себя выдавить, чтобы она не волновалась, а поговорила с родными или с врачом. Вспомню, как пошла домой к детям, а ее оставила сидеть и задаваться вопросом, что это за красное пятно тогда, если там ничего нет, и как она в тот день не продала мне ни одного рисунка, а я и спросить о них забыла.

С тех пор, как меня выбрали в Конгресс в 2015 году, и до того дня, как принудительную стерилизацию запретили, ее провели триста девяносто шесть раз. В газетах я прочитаю о случае, когда решение об очередной стерилизации уже было вынесено, но его не успели привести в исполнение, потому что новый закон вступил в силу. Иначе это была бы триста девяносто седьмая операция.

* * *

Жауме обнаружил у меня аддикцию, о которой я не знала: зависимость от уверенности. Он на примерах показывает, что я даже говорю языком зависимости. Нарушив правила и прилипнув к компьютеру в поисках симптомов, которые, как мне кажется, есть у меня или моих детей, я впоследствии клянусь в слезах, что такое не повторится, я и вправду изменюсь. Когда умоляю родственников выслушать мои жалобы или сходить со мной к врачу, я обещаю, что это уж точно в последний раз. И подобно тем матерям, которые в документалках 1980-х годов раскаивались, что дали ребенку денег на якобы последнюю дозу, моя мама, сестра или Томас иногда уступают мне. Но Жауме раз за разом предупреждает: да, я, как наркоманка, получу короткий миг спокойствия, но потом снова начнется ломка, и она будет всё сильнее и сильнее, поскольку, как и все мы, я по-прежнему танцую в обнимку со смертью.

Я ему объясняю, что на самом деле считаю сумасшедшей не себя, а остальных, кто живет, повернувшись к смерти спиной, кто не понимает, что в этой пляске мы все обречены. Это они живут в состоянии помешательства, которое не дает им осознать, что в любую минуту несчастье способно уничтожить нас или тех, кого мы любим больше всего на свете. Как мы можем смеяться, как мы можем отдыхать, будучи вовлечены в этот зловещий танец?

Древнегреческий историк Геродот рассказывает, что у травсов – племени, некогда жившего на Балканах, был такой обычай: когда рождался ребенок, они усаживались вокруг него и горевали о бедствиях, которые предстояли ему в жизни, перечисляя все превратности человеческого существования – нужду, печаль, болезни.

Говорю Жауме, что, только став матерью, начала понимать травсов и то, насколько разумен их ритуал. Я с самого детства очень четко осознавала собственную предстоящую смерть и болезни, составляла списки возможных исходов и изводила маму расспросами. Напряженно высчитывала, сколько лет мне осталось: в моем детском представлении столетнего возраста не существовало, поэтому я мечтала дотянуть до девяноста девяти. По ночам впадала в тоску, размышляя о бесконечности жизни, и в еще большую тоску, размышляя о ее конечности. Но тогдашний страх смерти был как-то легче, потому что касался меня одной. Сейчас я хочу защитить своих детей от всего, что может причинить им боль, включая мою кончину, так как она обречет их на жизнь без матери.

Жауме рассказывает мне разные истории, например, о молодом персидском садовнике. На рынке он встречает Смерть, и та при виде него делает некий жест. В испуге он просит принца одолжить ему коня, чтобы сбежать в соседний город Исфахан, сбить Смерть со следа и избавиться от нее. Принц дает ему коня, садовник уезжает. Вечером со Смертью сталкивается уже принц; он спрашивает, почему утром она сделала угрожающий знак садовнику. «Я не угрожала. То был жест удивления, – отвечает Смерть. – Я повстречала его здесь, а ведь нынче ночью должна забрать его из Исфахана».

С помощью этих историй и вообще сеансов терапии Жауме хочет дать мне понять, что смерти избежать невозможно. Сколько бы я себя ни ощупывала, сколько бы ни осматривала детей под лупой, сколько бы ни превращала свою жизнь и жизнь окружающих в ад, ни одна мать, даже самая смелая и могучая, не в силах обратить вспять законы бытия. Я могу только подчиниться им и жить дальше. Дать детям любовь в противовес жестокости, которая поджидает их, и образование, чтобы они справились с жестокостью наилучшим образом. Жауме просит меня поступать вопреки реальности, просит проявлять волю к жизни.

Уильям Джеймс. Here I and Sorrow Sit

Иногда наш с Жауме терапевтический дуэт напоминает философа Уильяма Джеймса, жившего в XIX веке. С одной стороны, Джеймс поставил в центр всей своей философской теории волю и действие, видя в них лучшее средство от меланхолии, и это сближает его с Жауме. С другой, под его описанием собственных неврозов свободно могла бы подписаться я: «Я