История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

спрашивал себя, как живут другие, как жил до сих пор сам, совершенно не задумываясь о глубоком колодце неопределенности под поверхностью жизни». Часто говорят, что депрессия у Джеймса прошла сама собой, без какого-либо медицинского вмешательства. Это не совсем так: просто он был больным и врачом в одном лице, идеальное сочетание.

Джеймс происходил из весьма обеспеченной семьи, но материальное положение и личные таланты помогали ему избавиться от тревожности, которой он страдал долгие годы. В молодости он пережил глубокий кризис, погрузивший его в мрачное состояние, недалекое от суицидального. В корне подавленности лежало казавшееся ему тогда неразрешимым противоречие: как жить в полном неопределенности мире, если, чтобы выжить, нужно поступать так, будто мир определен и безопасен? Когда Джеймсу было всего девятнадцать, он красным карандашом нарисовал в тетради зловещий автопортрет: одинокий молодой человек сидит, ссутулившись и свесив голову. А сверху – фраза из шекспировского «Короля Иоанна»: «Here I and Sorrow Sit»[20]. Если всмотреться, можно заметить след небольшой описки. Вместо n в слове and Джеймс сначала вывел m. Может, у него случайно получилось Here I am[21], и только потом он исправился? Может, он уже тогда заигрывал с утверждением «я», которое годы спустя спасло его от грусти?

* * *

Перевалив за рубеж тридцати лет, Джеймс смог успокоиться и обрел цель, которая облегчила его болезненное состояние. Биографы сходятся на том, что преобразили его работа и любовь. Он начал преподавать анатомию в Гарвардском университете, и одно издательство заказало ему написание учебника, переросшего затем в фундаментальные «Принципы психологии». В тридцать шесть он женился на Элис Гиббенс, которая стала его опорой в борьбе с депрессией, как он сам признавал: «Ты вытащила меня из ада одиночества <…> Ты спасла мою жизнь от разрушения».

«Мой первый акт свободной воли будет состоять в том, что я поверю в свободную волю». Эти слова позволили ему справиться с кризисом, и эту мысль пытается донести до меня Жауме. Уильям Джеймс так до конца и не оправился от меланхолии. Он часто и надолго уходил в горы, и поговаривали даже, будто он обращается к знахарям, чтобы те избавили его от печали. И всё же он выбрал оптимизм и действие, и это подарило ему полезный опыт, достойный того, чтобы его пережить. Зигмунд Фрейд навестил Джеймса на смертном одре и признался, что надеется вести себя так же мужественно и спокойно, когда настанет его черед.

Когда у нас с Жауме заканчивается сеанс, мне вспоминается одно из самых знаменитых утверждений Уильяма Джеймса: «Не бойся жизни. Верь, что она стоит того, чтобы жить, и твоя вера поможет тебе воплотить это в реальность». Выйдя на улицу, я обычно спускаюсь на пляж Соморростро, напротив больницы. Зимой туристов там и в помине нет, и, если не считать какого-нибудь старичка, окунающегося, чтобы держать себя в тонусе, да редких собачников, я одна лицом к лицу с прибоем. Я люблю собирать ракушки, которые тут можно найти только в низкий сезон, когда толпы купальщиков не сносят на своем пути любую частичку природы. Склонившись над песком, я набиваю карманы: чем крупнее раковина, тем ценнее сокровище. Дома я проделываю в них отверстия, пропускаю леску и гордо вешаю на шею. Это бивни слона, которого я только что изловила, трофей, полагающийся мне за сражение со зверем моей тревоги. Я показываю ожерелье детям, то, как оно звенит, когда я трясу им у них перед личиками, динь-дон, дзынь-дзынь, и специально качаю его, убеждаясь, что они следят за ним взглядом. Вот кусочек океана и кусочек моей тревоги, это я его раздобыла для вас, детки, и я обещаю вам, что успокою это море.

* * *

Однажды после долгого заседания я прихожу в отель вечером и понимаю, что на меня сошла лавина оскорблений в соцсетях. Вскоре выясняется, что кто-то выложил мою фотографию с заседания: я сижу в дурацкой позе, и веки у меня прикрыты. Впечатление такое, будто я решила вздремнуть, пока господа депутаты ломают копья. Снимки, на которых слуги народа спят на рабочем месте, – отдельный жанр. Любой уважающий себя политик хоть раз да попал в предательский кадр точно в ту минуту, когда будто бы дрых без задних ног. Бесполезно объяснять, что у депутатов есть такая привилегия, как удобный диван в кабинете, и в отличие от тех трудящихся, которые, как невольники, прикованы к рабочему месту, мы можем покинуть зал, если почувствовали, что вот-вот провалимся в сон. Так или иначе, этим фотошедевром меня вписали в историю славного жанра.

Начиная с этого дня я становлюсь жертвой ожесточенной кибертравли, и даже СМИ не остаются в стороне. Некоторые люди советуют мне высказаться по этому поводу, но у меня нет сил. В конце концов, мое восприятие себя не так уж отличается от восприятия многочисленных анонимов, которые посвящают свое свободное время измывательствам надо мной. Я могу только сказать им, что в деле причинения мне боли они меня не переплюнут, я сама себя бичую, как никому другому и не снилось.

Существует знаменитая фотография принцессы Дианы, уснувшей во время какого-то мероприятия. Она вся в бело-сиреневом атласе и шифоне, как из сказки. Прелестный кадр. Он тогда в мгновение ока облетел мир. И отнюдь не вызвал гнев, в отличие от якобы спящей меня. Подданные леди Ди ощутили к ней сочувствие, особенно когда на следующий день она объявила, что беременна. Но по моим венам бежит не голубая кровь, и, будучи объектом садизма, я стяжаю примитивную славу, совсем не похожую на славу принцесс.

В личных сообщениях нахожу слова поддержки от коллег. Я хотела бы ответить им, что мне всё это безразлично, что я занята борьбой со смертью, что меня беспокоит лишь то, как бы мама не узнала. Она миллион раз твердила мне, томной: «Сядь нормально! Выпрями спину! Следи за своим видом!», и ужасно расстроится, увидев, что ее мудрые советы ни на что не сгодились. И нам удается укрыть ее от прогорклого новостного шквала, пока кто-то не скидывает злополучную фотографию в один из ее чатов. Она пишет мне вечером: «Я видела. Можете уже не прятать. Ничего страшного. Но тебе нужно больше отдыхать». Клевета так напориста, а поза так неправильна, что даже собственная мать сомневается в моей способности бодрствовать в течение дня. Я ее не переубеждаю. Говорю, что она совершенно права: сию минуту я как раз иду спать.

* * *

Потребность знать – это проклятие, которое подчас ломает жизни, как говорит мне Жауме. Невозможно вылечить того, кто не принимает неопределенность как часть бытия. В моем