История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

В 1914 году, как и большинство немцев, она приняла войну как средство защиты ради выживания нации. Когда ее сын Петер заявил, что хочет вступить в армию, она помогла ему убедить отца дать разрешение. На прощание подарила букет цветов и экземпляр «Фауста» Гёте. После гибели Петера желание почтить его, оправдать эту жертву, не позволяло ей осудить войну и ее зверства. Записи в дневнике отражают напряженную внутреннюю борьбу, эмоциональную и умственную. «Теперь я вижу в войне только безумие – не предательство ли это по отношению к тебе, Петер?» – сомневается она в пылу собственного сражения. Наконец антимилитаризм побеждает и Кольвиц встает на сторону ненасилия, которое для нее не «пассивное ожидание», а «труд, тяжелый труд». И часть этого труда – искусство.

Всего через четыре месяца после смерти сына во Фландрии Кольвиц записывает в дневник жизнеутверждающий пассаж – и возможный ответ на вопрос, который любой политик должен задать себе о культуре:

Петер был семенем, которое нельзя было перемалывать. Он сам был посевом. А я носительница его основ, та, кто должен их развить. Что получится из Ганса – покажет будущее. Но я, как носительница, буду служить верно. Признав это, я чувствую себя веселее и увереннее. Я должна сделать не только свою работу, но и их. В этом, мне кажется, смысл всей этой болтовни насчет культуры. Он может заключаться только в исполнении индивидом круга обязанностей. Только когда все знают свой круг обязанностей и исполняют их, получается что-то существенное и настоящее. Культура народа, в конечном итоге, не может выстраиваться на других основах.

Кете Кольвиц. Матери

В круг обязанностей Кольвиц входило показывать с помощью искусства, как государство присваивает материнскую фигуру. В противовес женщине, которая символизирует нацию и силу самопожертвования, отдавая государству бесстрашных отпрысков, или, беременная, представляет способность нации к возрождению, она изображает энергичных черных матерей, отказывающихся принять бесконечную утрату и предпочитающих присутствие безжизненному идеалу.

Именно они стоят в кольце ярости на гравюре «Матери», которая входит в цикл антивоенных гравюр, ставших эмблемой феминизма и борьбы за мир. Группа матерей образует круг, чтобы защитить детей, и превращает женский долг самопожертвования ради родины в долг материнской солидарности. В левом углу одна из женщин прикрывает глаза ребенку и, я могла бы поклясться, пытается побороть дрожь, чтобы он не заметил, как маму трясет от страха. Справа гигантская рука обнимает двух женщин, у одной из них ошеломленное лицо художницы. Руки сплетают непроходимую преграду, чтобы никто не остался снаружи, брошенный на произвол насилия. Но больше всего мне нравятся пальцы, длинные, очень длинные, необыкновенно гибкие, способные выстроить твердые стены из кости, плоти и кожи.

У меня нет ответа на вопрос председателя, хотя многие депутаты вокруг думают, что у них-то есть, но мне ясно одно. Эта башня из матерей – хороший пример воздействия культуры. Возможно, лучшее, чем мы могли бы заняться сегодня в Конгрессе, – это пройтись по выставке, сотрясающей своей темной надеждой целый зал в музее королевы Софии, и не побояться взглянуть матерям в глаза.

* * *

В моем ежедневнике сеансы у Жауме чередуются с заседаниями с участием министров, активистов и представителей организаций; заметки о законах и парламентских инициативах идут перед наблюдениями над тревожностью. Амигдала, островковая доля, гиппокамп, вентральное полосатое тело, терминальная полоска, передняя поясная кора. Я аккуратно записываю красивые термины, словно это поможет мне контролировать все эти участки мозга, задействованные в гиперактивации страха, то есть собственно тревожности, и работающие благодаря пресловутым нейромедиаторам, которые и пытается приручить фармацевтика.

В 1990-е, в пору моей юности, родилось чудо «Прозака» и его собратьев. Недаром эти годы назвали десятилетием мозга. Я выросла в таблеточной вакханалии, и она же сопровождает меня в эпизодах безумия. Перекосы, которые, по мнению Гиппократа и его современников, вызывались гуморами, жидкостями тела, сегодня связывают с дофамином, норадреналином и серотонином. Звучные, непоколебимые в своем научном облике слова. Но я знаю, что ими нельзя полностью объяснить безумие мира и в таблетках мы не найдем всего искомого утешения.

Я вообще не думаю, что препараты как-то влияют на мою тревожность. Я не отрицаю их пользы в определенных обстоятельствах, не отвергаю фармацевтической алхимии и ее способности облегчать боль. Но корни моего страдания не подчиняются лекарствам. Я согласилась на фармакотерапию только в качестве компромисса с миром: из уважения к тем, кто меня окружает, и на всякий случай – вдруг поможет. Так моя бабушка «на всякий случай» ходила к мессе, она сама мне однажды в этом призналась. Рассказала, когда нас никто не слышал, что иногда, стоя там и читая хором с остальными прихожанами «Отче наш», она начинала подозревать, что Бога нет, но если Он всё-таки есть, то время, проведенное в церкви, обеспечит ей право попасть в рай, а значит, потрачено не зря. Сегодня некоторые люди носят кулоны в виде молекулы серотонина, структуры из шестиугольников и диагональных линий, как моя бабушка носила крестик.

Я живу в постоянном отрицании собственного тела и поэтому отказываюсь искать какое-либо физическое объяснение своему состоянию. Но Жауме побуждает меня заглянуть под кожу и понять, что, возненавидев внутренние органы, я тем самым установила с ними тесную связь, и теперь иногда именно они управляют моей тревогой. По его словам, мы слушаем концерт нашего сердца, живем под аккомпанемент музыки, исполняемой целым оркестром, она всю жизнь – почти незаметно – с нами. Но я, словно дирижер, улавливаю малейший разлад: то скрипка слишком рано вступила, то литавры на миг сбились с ритма, то духовые играют как попало. Всё это – ощущения покалывания, мурашек, давления, жжения.

У тревожных людей, особенно ипохондриков, крайне развито восприятие собственного тела. Психиатры называют это явление висцеральной гиперчувствительностью, и она же свойственна несчастным подопытным животным: подверженные постоянным мучениям, они разучиваются не чувствовать своего тела. Но мы, тревожники, при этом прекрасно переносим сильную боль. Нытики и плаксы, весь день жалующиеся на любое телесное ощущение, мы способны без единой слезинки выдерживать колоссальную боль, и у этого тоже есть специальное название – перцептивный парадокс тревожности.

Однажды я грею кашу Давиду и Саре и случайно хватаюсь за горячую решетку плиты. Слышу звук, с которым коров клеймят каленым железом. Смотрю на руку: на ней полоса ожога, пахнет паленым мясом. Подбежав ко мне, Томас ошеломленно говорит, что нам нужно в больницу. Но я пожимаю плечами, очень спокойно говорю «не нужно» и иду кормить детей.

10

Походы