История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

Я тоже танцую, дома, с детьми. Оглядываясь на то время, на первые месяцы материнства, я думаю, что, несмотря на тревожность, у меня всё-таки получилось уделить Давиду и Саре чуть-чуть нежности. В редкие тихие моменты, обычно когда я укладываю детей спать, страх хоть и не исчезает, но смягчается. У нас кухня-столовая, посередине длинный гранитный островок, и по ночам, когда кому-то из двоих не спится, я хожу с ребенком на руках вокруг островка и напеваю какую-нибудь убаюкивающую мелодию.

Психологи и психиатры часто задают вопрос: в какое время дня вы чувствуете себя хуже всего? Я не знаю зачем, какой у этого смысл, но всегда без колебаний отвечаю: утром, при пробуждении. Первые лучи солнца высвечивают рухнувшие надежды и горести, до этого скрытые в ночи. Заря пронизана дымом, поднимающимся над разрушенным городом. В Барселоне по ночам я кормлю грудью или из бутылочки, меняю подгузники, убаюкиваю то Сару, то Давида, которые постоянно просыпаются, и больше трех часов подряд поспать не получается. Врачи говорят, что для контроля над тревогой очень важен так называемый восстанавливающий сон, поэтому по утрам приходят моя мама или свекровь, либо Томас просыпается пораньше и занимается с детьми. Когда я продираю глаза, в столовой уже кипит жизнь. И тогда я неизменно слышу музыку, издаваемую плюшевой черепахой, которую нам подарили, когда близнецы родились. Если нажать ей на живот, то звучат разные детские мелодии, веселые и мгновенно запоминающиеся. Для меня они как саундтрек к фильму ужасов: на меня обрушивается паника, поскольку мне нужно набраться смелости и иметь дело со здоровьем моих детей, убеждаться, что тревожных признаков нет, не появилось пятен, я не обжигаю губы, целуя их в лобик, в маленьких легких не слышно свистящих хрипов. Как та женщина, которая под две несозвучные нарастающие ноты фортепиано боязливо приоткрывает дверцу шкафа, убеждаясь, что там не притаился убийца-расчленитель, или как дрожащий малыш, который ночью заглядывает под кровать в поисках монстра, я встаю с постели, обнимаю детей, и любовь сливается с тревогой. Вот наша повседневность под аккомпанемент музыки из черепахи. Черепаха остается у нас до сих пор. Я недавно поменяла в ней батарейки – шесть лет спустя, когда близнецы начали предпочитать детским песенкам трэп. Иногда я нажимаю снизу панциря, тогда на меня накатывают воспоминания, и огромная вина, и огромное сожаление, что я умудрялась различать в этих гармоничных мелодиях пугающий шум разрушения. В уме я произношу целые монологи, моля Давида и Сару о прощении. Вспоминаю Эмму Ричес, ходящую из угла в угол в Бедламе, страдающую и сетующую, что совершила ужасный грех, который никогда ей не простится. И дальше слушаю черепаху. Думаю, что если мне удастся как-то с ней примириться, разглядеть первоначальную невинность, а не сажу, в которую я ее окрасила, то, возможно, я постепенно заслужу прощение.

По ночам, когда я укачиваю детей, всё по-другому. Мурлычу песни, хотя у меня ни слуха, ни голоса. Томас смеется от того, как я фальшивлю, но я не собираюсь отказываться от пения. И тогда апокалипсис отступает перед моими петухами и внезапным ликованием, песнь оживляет холмы и долины. Я напеваю Давиду или Саре «тише, мыши, тише, тише», меняя гласные, которые они уже начинают произносить: «Таша маша таша таша» и так далее. Пою об акуленке, о его маме и папе. Обещаю, как в рождественской песенке, «изюм, и инжир, и орехи, и оливки, и изюм, и инжир, и мед с творогом». В это время мой отец, мама, бабушки и все их песни ходят вместе с нами вокруг гранитного островка.

* * *

Я выбрала именно женскую группу взаимопомощи, потому что, как мне кажется, в наших отношениях с безумием есть нечто общее. В мадридском антропологическом музее можно увидеть кратер с изображением трагического эпизода безумия у Геракла: он бросает тело сына в огонь. Из-за угла, нарисованного на керамической поверхности, на него почти без удивления смотрит Мания, богиня безумия, виновница человекоубийственного порыва знаменитого героя. Сегодня она проникает в кабинеты психиатров, где в основном устраиваемся мы, женщины. Из каждых десяти таблеток, прописываемых при психических заболеваниях, восемь предназначены нам. Даже сокрушительная статистика ВОЗ подтверждает эту асимметрию между полами. Если спросить врачей, а не греческих богов, то они скажут: женщины подвержены факторам риска, способствующим развитию психопатии и депрессии: гендерному и сексуализированному насилию, бедности, нищете, нездоровому режиму работы… А если спросить самих женщин, которые ходят к психиатрам, то они добавят, что люди склонны рассматривать абсолютно всё в нашей жизни как предрасположенность к безумию.

Став депутатом, я приняла решение в каждом выступлении обязательно упоминать женщин и книги. Гендер и литература пронизывают всё, чем я занимаюсь, чем дышу, и мне не уклониться от их диктата. Однажды мы обсуждаем потенциальные законопроекты, связанные с психическим здоровьем, и мне поручают высказать позицию нашей фракции. Я следую своему правилу даже активнее, чем обычно: привожу статистику психических заболеваний у женщин, декламирую стихи тех, кто прошел через подобное. После моей речи один депутат в безупречном костюме и галстуке ставит мне в вину, что я пытаюсь во всё пропихнуть феминизм. «Это у тебя мания такая», – снисходительно говорит он. Я стараюсь опровергнуть его утверждение отсылками к истории медицины и общества, данными таких разных учреждений, как наше Министерство здравоохранения и Американская психиатрическая ассоциация. Но этот господин только качает головой и кривит губы в ядовитой высокомерной усмешке. У меня возникает фантазия привязать его тело к тысячам прочитанных мной страниц о безумицах, об их переживаниях, свидетельствах, надеждах и трагических финалах. Я воображаю, как вся его заносчивость тонет под этим весом, а тело Офелии, наоборот, всплывает и возвращается к жизни.

«Поучительность в безумьи»[27] – замечает об Офелии ее брат Лаэрт и с ним вся западная культура, не устававшая переосмыслять, идеализировать и даже обожествлять несчастную. В отличие от метафизической тоски Гамлета безумие Офелии пропитано женственностью: белое платье, длинные распущенные волосы, вплетенные в них гирлянды полевых цветов, сближающих героиню с вечно изменчивой природой. Смерть Офелии в воде напоминает о жидкостях, омывающих наше существование: молоко, кровь, слезы.

Чтобы зритель точно понял, что Офелия помешалась, Шекспир использует безошибочный ход: прежде целомудренная и робкая девушка появляется на сцене, распевая непристойные песенки, вгонявшие публику елизаветинских времен в краску. Века спустя, в викторианской Англии, открытая демонстрация сексуальности, метафорически говоря, активировала все сирены в психиатрических лечебницах. Многих пациенток винили за мастурбацию, за ними устанавливали постоянное наблюдение. Миссис Уилсон, помещенная в Эдинбургскую королевскую лечебницу, – «случай ярко выраженного помешательства в период кормления грудью», – бросалась на врача или любого другого мужчину, входившего в палату, и умоляла отправиться с ней в постель: «Она утверждает, что единственное, в чем она