История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

наблюдали мое внезапное обращение в христианство. Я читала Библию, жития святых и мистическую поэзию. Упивалась стигматами Франциска Ассизского, чудесами милосердной Девы Марии, мученичеством апостолов. Думаю, в этой нежданной вере было немало от литературного восторга, но больше – от бунта против семейства убежденных коммунистов, которые на чем свет стоит костерили Бога и Церковь при любом удобном случае. В те годы я уже сама уезжала каждые вторые выходные к отцу, всегда на одном и том же автобусе – 27-м. На переднем сиденье я часто видела женщину, неизменно одетую во что-то черное и нелепое и мертвенно-бледную от пудры, слой которой был очень заметен. Обычно эта женщина обругивала других пассажиров, выкрикивала непристойности или фыркала. Я старалась на нее не смотреть, чтобы она не обратила на меня внимание. Но однажды наши взгляды пересеклись, и она хорошо поставленным голосом бросила мне: «Христианская шлюха!» С того дня мною овладел леденящий ужас. Эта дьявольская тетка могла читать мои мысли. Я представляла ее ведьмой, которая летала на шабаши и в компании себе подобных вызывала Сатану, или сумасшедшей, сбежавшей из лечебницы; склониться к чему-то одному мое воображение не могло.

Позже я узнала, что в давние времена с безумицами обходились так же, как с ведьмами. Истерички и невротички, подобно приспешницам дьявола, порождают хаос. Они не чисты и оскверняют всё, чего касаются. И хотя их больше не сжигают в огне инквизиции, подозрительное и брезгливое отношение к ним сохраняется.

В конце жизни моя бабушка страдала старческим слабоумием, которое ограничивало подвижность, поэтому нам пришлось поместить ее в дом престарелых. Соседка по комнате, тоже в деменции, постоянно кричала ей: «Ведьма! Ведьма! Ведьма!» Всегда по три раза, будто заклинание. Я была маленькая, но ясно помню голос и облик этой старой женщины, которая, подобно моей бабушке, считала, что живет в другом месте и в другое время. Она, как нам рассказала ее дочь, прежде была швеей. Иногда она, хватая меня за край пальто, начинала делать по нему воображаемые стежки, удивительно быстро и ловко, учитывая прогрессирующую болезнь Альцгеймера. У нее сохранилась мышечная память, и она воспроизводила движения, которые повторяла в течение тысяч часов под лампочкой в ателье. И сохранилось древнее знание, согласно которому женщины, не вписывающиеся в норму, – либо сумасшедшие, либо ведьмы.

В Средние века один из способов узнать ведьму предписывал бросить ее в ледяную воду: если женщина выплывала, ее обвиняли в колдовстве; если тонула, ее признавали невиновной. Ледяную воду использовали и для лечения умопомешательства.

В XVII веке фламандский врач Ян Баптиста ван Гельмонт начал применять это средство после того, как ему рассказали одну историю. Некий умалишенный сбежал из сумасшедшего дома и бросился в озеро; он едва не погиб, но умудрился выплыть и при этом обрел разум. Ван Гельмонт решил воспользоваться этим примером, поскольку был убежден, что вода затушит пожар безумия. Он раздевал пациентов, связывал им руки и окунал с головой. Насколько известно, некоторые из них захлебнулись и ни один не вылечился. Гидротерапию, хоть и в более безопасной форме, продолжали практиковать – впрочем, нельзя утверждать, что она стала полностью ненасильственной.

В XIX веке шотландский медик Александр Морисон спроектировал устройство, которое назвал The Douche[28]. Это был контейнер, вроде гроба, куда пациента помещали со связанными руками и ногами; торчала только голова, перехваченная своего рода обездвиживающим ошейником. Психиатры того времени уже знали, что источник безумия находится в мозге, поэтому в голову несчастному, пребывавшему в The Douche, постоянно била напористая струя ледяной воды.

Одной из жертв этой пытки стала пациентка доктора Морисона, которая страдала родильным безумием. Мы знаем ее под инициалами Э. Э. Л., ей было двадцать лет, и в лечебницу она попала после рождения второго сына. По свидетельству Морисона, пациентка в страшном возбуждении утверждала, что у нее тысячи детей. Ей обрили голову, прописали слабительное и подвергли двадцати с лишним сеансам The Douche. После этого она выздоровела.

Портрет Э. Э. Л.

Сохранился портрет Э. Э. Л. до испытания злосчастным устройством. Доктор Морисон был безусловным сторонником физиогномики и изображал пациентов рядом с записями в их историях болезни. Об Э. Э. Л. мы читаем, что она, подобно Эмме и Терезе, всё время норовила разодрать одежду. Я спрашиваю себя: почему они все этим занимались, если знали, что их свяжут? И прихожу к выводу, что, возможно, как раз ради связывания.

Еще монахи-доминиканцы, авторы самой влиятельной книги об охоте на колдуний, «Молот ведьм», предупреждали, что различить ведьм и безумиц очень трудно. Поэтому некоторые врачи давали указания, чтобы инквизиторам увереннее работалось. Одной из ключевых внешних характеристик приспешниц дьявола считался третий сосок, из которого они питали нечистого и его слуг. Обнаружить его было непросто: предполагаемую ведьму предписывалось раздеть догола и осмотреть каждый миллиметр ее кожи. Интересно, где под похоронным сукном необъятных одеяний скрывала третий сосок женщина из автобуса? Но еще больше меня, глядящую на двух маленьких пиявочек, которым подавай грудь каждые два часа, интересует: хватало ли ей молока напоить легион демонов?

* * *

В ту же эпоху, когда Александр Морисон погружал безумцев в ледяную воду, знаменитый французский психиатр Филипп Пинель, вдохновленный революционными идеями, пытался разорвать цепи, которыми приковывали пациентов в парижских лечебницах Сальпетриер и Бисетр, и побудить относиться к умалишенным по-человечески. Пинель был прежде всего ученым и старался воспроизвести в психиатрии методы наблюдения, используемые натуралистами. Для этого он ходил по палатам и записывал в тетрадку, какая именно психическая хворь терзала каждого из больных и критерии различения: существовали безумцы от любви, безумцы из-за домашних тягот и безумцы вследствие революционных событий. К какой категории Пинель отнес бы меня?

Жауме называет мою болезнь «расстройством, спровоцированным вмешательством женщины с косой». В качестве лекарства предлагает смирение. «Люди мало ценят глагол „смиряться“, а он прекрасен. Используй его», – советует он. Это он говорит мне, которая бросила вызов законам природы и родила без фаллопиевых труб, мне, которая с нуля выдвинулась на выборы в стремлении распространять справедливость и любовь. Смириться? Невозможно. Но благодаря разговорам с Жауме я всё четче вижу завораживающую красоту в смирении. Он рекомендует терапевтическое смирение, чтобы я осознала: чем больше я борюсь с неопределенностью, тем сильнее усугубляется проблема. Уверяет, что смирение – это не пассивность, а благоразумие. «Смирись, как все мы смирились, – говорит он с улыбкой. – В этом ты не будешь первопроходчицей. Скорее уж одной из последних».

Тони Робер-Флёри. Пинель, главный врач больницы Сальпетриер

Призвание психиатра в Пинеле пробудила та же человечность, благодаря которой Жауме сегодня разговаривает со мной обо всём