История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

этом, а не просто прописывает мне таблетки, как добросовестно делают остальные врачи. В прогремевшем трактате «Медико-философское учение о душевных болезнях» Пинель вступил в спор с врачами, утверждавшими, что безумие происходит из-за неизлечимых увечий мозга и поэтому единственная судьба сумасшедшего – заключение и одичалость. Для Пинеля бесчеловечное обращение с больными было подобно подавлению граждан авторитарными правителями. Он считал, что лечение должно строиться на признании повышенной чувствительности пациентов; этому качеству следовало уделять пристальное внимание, поскольку зачастую оно было отражением превратностей выпавшей им эпохи.

Пинель стал легендой, и вне зависимости от споров, сотрясающих историю психиатрии, его образ как освободителя безумцев навсегда запечатлен в коллективном бессознательном благодаря картине Тони Робера-Флёри, которую и сегодня можно увидеть в больнице Сальпетриер. Пинель стоит в центре и наблюдает, как снимают оковы с красивой девушки. Другая благодарно целует ему руку. Остальные пациентки с жалобными лицами жмутся по краям холста и ждут своей очереди на освобождение. Жертва меланхолии скорчилась, рядом с ней женщина отчаянно жестикулирует в приступе истерии. Вокруг Пинеля столпились хорошо одетые мужчины – возможно, врачи или представители власти, – олицетворяющие разум.

Согласно документам того времени, Пинель сначала снял цепи с мужчин и только через несколько недель с женщин. Но после его смерти Робер-Флёри, сообразуясь с исторической традицией, выбрал, какой именно образ безумия должен продлиться в веках и стать его символом.

Я совершила паломничество к этой картине. Существует особая география безумия, и я отдаю ей должное в каждом городе, куда приезжаю. На этой карте есть места коллективного безумия, жилища множества умалишенных, и я ищу там их следы, как археолог или старатель. А есть места безумия индивидуального, и только я знаю, сколько страданий они видели. Это родильное отделение, где я сошла с ума, скамейка напротив дома, на которую я убегаю сидеть и дрожать, чтобы ни дети, ни их отец меня такой не видели, туалеты с блестящим кафелем в Конгрессе, где я плачу, когда никто не слышит, и одноместные номера в отелях, где утешение во время приступа тревоги можно найти только по ту сторону телефонной трубки. Барселона и Мадрид полны следов моего безумия, и пока я смиряюсь, как предлагает Жауме, я также учусь признавать, что здешние улицы запятнаны навсегда.

12

Сара и Давид невероятно разные. Удивительно, как они, получая одинаковые стимулы с тех пор, как были еще мечтой, эволюционировали по-своему. Я завороженно наблюдаю, в каком направлении идет каждый: науке такое объяснить, мягко говоря, пока не под силу. Я вижу их будто на картинах Сорольи, под светом, льющимся непонятно откуда: он всякий раз освещает что-то новое, да так, что мне приходится щуриться. У Сары, даже когда она совершенно спокойна, немного опущены уголки губ, и это в сочетании с часто нахмуренными бровями придает ей вид задумчивой дамы. За первые месяцы она здорово набрала в весе, и округлившее тельце уверенно сидит на крепких опорах – ягодицах. Находясь в этом положении, Сара невозмутимо обозревает мир. Миндалевидные глаза контролируют обстановку, словно судят нас с высоты благостной младенческой мудрости, которая позволила Саре очень быстро забыть, что однажды ей не хватало воздуха. У нее курносый нос и внушительные щеки. Из них образуется идеальный треугольник, бакен, за который я постоянно цепляюсь, пока текут долгие дни домашней жизни. Давид, напротив, щедр на улыбки. Нос у него крупнее, чем у сестры, он как сторожевая башня при живых, немного навыкате, глазах, которые, кажется, всегда ждут, что вот-вот начнется чудесное приключение. Давид – олицетворение беспорядка и чувствительности. Он довольно часто срыгивает после кормлений и, готовясь – при этом молоко может вылиться из носа или изо рта, не угадаешь, – извивается, как головастик, спешащий на поверхность. Сразу разражается оглушительным плачем. Я прибегаю из любой точки дома, беру его на руки, и он в поисках утешения сворачивается, как усик растения. Ничего страшного, всего-то капелька молока, у меня для тебя еще целые ручьи, вру я. Молока уже давно совсем мало, то ли из-за тревожности, то ли из-за отлучек в Мадрид, кто знает.

Но главное отличие, заметное любому случайному незнакомцу, – это цвет глаз. У Сары они ослепительно голубые, аквамариновые. У Давида – очень темные, два черных огонька, резко контрастирующих с белком. Безупречно круглые радужки моих детей – магические амулеты: я нуждаюсь в них, с удовольствием держу при себе, но робею перед их таинственной силой.

При рождении сетчатка развита не полностью. Зрение у новорожденных – наименее «готовое» из всех чувств. Тем более у недоношенных. Никто не может назвать точных сроков, но я знаю, что Сара и Давид начнут ясно видеть позже, чем их сверстники. Велика вероятность, что у них будет близорукость, дальнозоркость, астигматизм и еще множество медицинских словечек, точные значения которых от меня ускользают. В любом пособии по неонатологии описано, как видят младенцы: сначала только расплывчатые тени в серой гамме, с трех месяцев – основные цвета, в пять узнают знакомые лица, в шесть воспринимают перспективу и все разнообразие оттенков. Но насчет своих детей я не уверена. И чтобы это выяснить, пускаюсь в странные ритуалы. Вхожу и выхожу из их поля зрения, чтобы проверить, следят ли они за мной взглядом, приближаюсь, отдаляюсь, произвольно машу ладонью перед их лицами, скачу и пляшу по комнате. И сама смеюсь, воображая, что бы сказал человек, подсмотревший за мной в щель. Эта ненормальная. Эта ненормальная – мать и депутатка. У нее в руках судьба двоих детей и целая страна. Мгновения смеха и шумной радости, мгновения тревоги, вылившейся в игру. Надеюсь, они останутся в бессознательном Давида и Сары, и когда-нибудь мои дети смогут их воспроизвести.

Близнецам почти полгода, и близится очередной педиатрический осмотр. У меня заготовлен длинный список вопросов; Томас сдается и не мешает мне задать их все – на этот раз, по крайней мере, голос у меня не дрожит от отчаяния. Доктор обращает наше внимание на размер зрачков Сары. Они очень маленькие, говорит она. Начинает водить отоскопом, похожим на фонарик инструментом для осмотра ушей. Направляет луч света в глаз Сары, подносит и отдаляет руку. «Смотрите». Мы с Томасом нависаем над Сарой и видим, как ее зрачок уменьшается, когда отоскоп близко, и превращается в точку, затерянную в безбрежном море. Учитывая недоношенность и малый размер зрачков, до сих пор остававшийся незамеченным, педиатр велит нам записаться к офтальмологу. Мы одеваем детей и выходим из кабинета. За исключением этой маленькой детали, всё хорошо, дети прибавляют в весе и росте. Напоследок доктор показывает и распечатывает шкалу, знакомую любому родителю недоношенного ребенка. Выглядит она как множество восходящих линий. В