История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

на такие ноты для таких гитар;

хотела на излете звука

запустить в поход легионы шумов;

на волнорезе хотела сорвать

звезду с каждого корабля,

а когда руки закрылись,

искала их дом и их молчание.

Я нашла только одно.

Ты была моей,

а я тебя одолжила.

Я ищу незатейливые гимны,

но у любви таких нет.

По моему смутному ощущению, этим финалом с его чувством разочарования Энн Секстон говорит мне: если я хочу выбраться из колодца, то первым делом должна признать, что в поэзии, как и в другой форме любви – материнстве, – простого выхода не бывает.

Я упала на более мягкую почву, чем та, о которую раскроила себе голову Энн Секстон: отчасти земля подо мной состоит из ее смертного одра – ее и остальных безумных матерей до меня. В этом жарком июне я вижу их всех, покойниц, великих и обычных: они стоят у престола, который я им возвела. Я открываю их книги, а присущая им сила открывает еще одну.

* * *

Мы, безумицы, всегда пели и декламировали стихи. Офелия, раздавая полевые цветы и сорняки, распевала меланхолические и непристойные баллады на речном берегу. Так же поступали многие викторианские дамы, ополоумевшие после родов. Это с энтузиазмом отметил в XIX веке немецкий акушер Озиандер. Одна из его пациенток, жертва странной мании, не могла ни на минуту перестать предаваться словесному творчеству: «Она непрерывно говорила в рифму, если только ей не затыкали рот или не давали лекарство». Другая сочиняла о разных романтических событиях стихи, и Озиандер находил их «удивительно прелестными и глубокими».

Джотто ди Бондоне. Избиение младенцев (деталь)

Я тоже потихоньку отыскиваю в лирическом порыве утешение и путь. Но кому, спрашиваю себя, интересны слезы матери в мире, который так к ним привык, что считает лишними?

В 2002 году были отреставрированы фрески Джотто в капелле Скровеньи в Падуе. Шедевр мирового искусства, спрятанный в маленькой часовне, за века пострадал от солей и прочих материалов, которые оставило на его поверхности время. Персонажи сцен из жизни Иисуса, написанные Джотто на боковых стенах капеллы, их величие и человечность, оказались под угрозой разрушения. Звездное небо в своде могло утратить синий тон, который удавался одному только Джотто. Восстановление этих фресок – один из самых амбициозных и рискованных проектов реставрации, и она позволила добраться до сокровища. В сцене, изображающей избиение младенцев Иродом, реставраторы, сняв вековые наслоения, разглядели слезы на щеках женщин, потерявших детей, слезы, которые на протяжении столетий оставались тайными. Во времена, когда слезы были исключительно религиозной темой, Джотто решил показать плач матерей по детям, которые не были богами. Это маленькие слезы, они оставляют тонкие ручейки на искаженных горем лицах и совершенно не похожи на слезы гипсовой девы, невозмутимо плачущей на Сицилии. Но они ужасающе полновесны. Впрочем, не все так думают. Реставрацию долго обсуждали, и многие указывали на возможный вред для фресок. Например, ArtWatch International – организация, которая контролирует добросовестность реставрационных работ, – выступила ожесточенным противником восстановления капеллы Скровеньи. «Кому интересны слезы этих матерей?» – сказала представительница организации Орнелла Ли Виньи.

И, возможно, она была права. Я тоже боюсь рассказывать о том, что увидела в глубине своего разума, боюсь выносить всю эту тьму на свет. Психиатр Викторианской эпохи У. У. Годдинг, обеспокоенный превратными представлениями о помешательстве, советовал родственникам не сдавать в лечебницы женщин, страдающих родильным безумием. «Даже если она быстро выздоровеет, на ней останется клеймо сумасшедшей, и этого никогда не забудут ни друзья, ни дети, – писал он, – и никуда не денется страх, что безумие может повториться в будущем. Это скелет в шкафу, о котором никто не говорит, но все знают, что он есть». Я знаю, что книга, которая постепенно обретает форму у меня в воображении, станет скелетом в моем шкафу и, возможно, в шкафу моих детей. Но я также считаю, что на мне лежат определенные обязательства. Если у меня остались силы пережить это лето, то лишь благодаря печатному слову. Я чувствую, что тоже должна подать голос, пусть и не так виртуозно. Мне кажется, что Давид и Сара кивают, что они понимают мое желание влиться в этот хор и что в какой-то степени я так чествую своих детей и их голоса, которые со временем становятся громче и громче и, я надеюсь, в будущем зазвучат во всю мощь.

* * *

В канун Иванова дня я возвращаюсь домой почти ночью. Из Мадрида я приехала с новостями. Переговоры по формированию правительства зашли в тупик, и нужно назначать выборы. Я приняла решение снова участвовать в них и дальше стараться изменить то, что многие считают непоколебимым. От входной двери я вижу, что Сара и Давид ждут меня, сидя, уже почти прямо, на диване. За ними через огромное окно террасы видно небо, пылающий стеклянный океан, в котором искрятся великолепные фейерверки. Эти огни, как и тела моих детей, содержат в себе все цвета вселенной. Я ставлю чемодан и подбегаю к ним, обнимаю, целую, и их головы будто увенчаны всеми мимолетными звездами, возвещающими сегодняшнее солнцестояние. Снаружи всё те же утесы и ущелья, но они не в силах завладеть моими мыслями – я занята великолепным зрелищем.

Давид и Сара, завидев меня, ощутив мои руки, услышав восклицания, что-то мне гулят и покрикивают от радости, и эти вскрики похожи на глас тысячи труб. Я торжественно притворяюсь, что краду у них носики и приставляю обратно, откусываю пальчик и возвращаю на место, прячусь за своей ладонью и снова появляюсь, как по волшебству. Со временем, научившись ползать, а потом и стоять, близнецы перехватят у меня инициативу в играх. Они возьмут в привычку тайком пробираться в комнату, где я работаю, и пытаться застать меня врасплох, как будто я не слышала звучного смеха и не видела их голов в дверном проеме. Поджидая меня из Мадрида, они начнут прятаться за стулом или за занавеской и стоять тихо-тихо, не замечая, что наполовину торчат из укрытия; я буду делать вид, что не могу их найти, и они будут страшно гордиться своим успехом в прятках. Во всех этих играх я должна соблюдать одно правило: притворяться, что я их не видела и не слышала громкого хихиканья, то есть ставить их радость выше очевидности.

Этим вечером я сижу рядом с детьми и смотрю, как небо то озаряется, то гаснет. Чувствую их тепло, будто по бокам от меня зажжены два факела. Я убаюкиваю их и, пока они проваливаются в сон, тоже закрываю глаза. Мне снится, что волк живет