История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч

гонке взросления, которую, как мы знаем, Саре и Давиду никогда не выиграть, они тем не менее начинают догонять самую многочисленную группу, соответствующую норме. Как же сладко звучит слово «норма» из уст педиатра.

Дома я всматриваюсь в Сарины зрачки. Крохотный черный кружок, едва заметный взгляду врача, теперь, в темной комнате, кажется мне огромным. Греческий философ Эмпедокл считал, что голубые глаза происходят от обилия тепла, поэтому голубоглазые видят в темноте: огонь их очей освещает даже самые черные уголки пространства. Удивляясь самой себе, прихожу к выводу, что с двумя пылающими светилами, Сариными зрачками, всё в порядке. И улыбаюсь, признавая в этой картине – мои дети лежат в колыбелях – невероятный факт развития, банальное чудо веса и роста, привычек и жестов.

* * *

Через несколько дней мы идем к окулисту. Саре закапывают средство, чтобы расширить зрачки и лучше рассмотреть глаза. На полчаса нас отправляют в коридор ждать, пока подействует. Всё это время я внимательно смотрю, как Сарин зрачок раздается, словно хочет поглотить голубую радужку. Суша берет свое у моря. Глазки влажные, время от времени из них выкатывается слеза. И тогда, словно по принципу мимесиса, я тоже роняю слезу.

Однажды я прочитала, что химический состав слез незначительно меняется в зависимости от того, что их вызвало и какой участок мозга задействован. Интересно, из чего сделаны материнские слезы? И первым делом мне на ум приходит следующая история.

Главные материнские слезы – слезы Девы Марии, потому что она плачет не по своему сыну, а по всему человечеству. Мы, матери, всегда умели плакать лучше всех, поскольку у нас был хороший пример: каждая слеза Марии – зеркало, в котором отражаются наши. А Мария плачет усердно, даже попирая законы физики, плачет, пока не наступит чудо. Изваянная в гипсе Мадонна делле Лакриме четыре дня и четыре ночи тоже лила слезы на стене в доме скромной супружеской пары на Сицилии в 1954 году. Беременная женщина вследствие преэклампсии ослепла и нашла утешение в молитве. Внезапно она вновь обрела зрение – когда по щеке Святой Девы в столовой потекла прозрачная жидкость. В дверях собрались сотни людей, соседи, духовные лица и врачи – последние подтвердили человеческое происхождение слез. Местный оператор заснял чудо, и до наших дней сохранилось около трехсот кадров лакримации. Видео доступно на YouTube – мне слезы кажутся непропорционально крупными по отношению к размеру глаз. Но, думаю, у слез своя иерархия, а слезы Богоматери должны оплакать весь мир.

Философ Юлия Кристева показывает, как в изображениях Святой Девы идея материнства передается через слезы и молоко: и то и другое – метафора безъязыкости. Нам, матерям, отказано в языке. В нашем распоряжении только две эти жидкости, чтобы обратиться к миру. У меня молоко ушло несколько недель назад, но всё, что не выливается через соски, наполняет слезную железу. С тех пор как я родила, я плачу постоянно, по любому поводу, а иногда и без. Томас беспокоится и всегда просит не плакать при детях. Он считает, что я могу отметить их горем, и это, как мне кажется, весомый аргумент. По этой причине я стараюсь плакать там, где меня никто не видит, а таких мест в маленькой квартире немного. Плаксам дорога внутрь шкафа.

Однако материнские слезы затопляют всю Землю. Так происходит на рассвете, когда хрустальные капли оседают на листьях герани у меня на террасе. Это слезы Эос, богини зари. Каждый день она встает с ложа на востоке, восходит на колесницу и направляется на Олимп объявлять о прибытии своего брата Гелиоса. Один из четверых ее сыновей, Мемнон, пал от руки Ахилла во время Троянской войны. Она всё еще оплакивает его, и плод ее траура метеорологи упорно называют росой.

Мемнон тоже оплакивает мать – по крайней мере, так подумали греческие путешественники в Луксоре, узнав его в одном из двух колоссов храма Аменхотепа III. По утрам, как раз на рассвете, исполинская статуя издавала нечто вроде стона, мелодичного всхлипа, который истолковывали как приветствие сына, почувствовавшего прикосновение матери-зари. Недавно колосс реставрировали, и руководитель работ, специалист по консервации камня Мигель Анхель Лопес Маркос, дал научное объяснение этому явлению: на самом деле в статуе скрипела трещина, образовавшаяся в кварците в результате землетрясения. Камень пел, расширяясь от перепада ночной и дневной температур, который может достигать сорока градусов. Трещина всё растет и уже не производит звуков. И сам колосс изображает вовсе не сына Эос, а Аменхотепа III, которому и посвящен храм. Никаких слез. Никакой встречи матери и сына на рассвете. Только расширяющиеся минералы и конденсация влаги в воздухе. И матери, плачущие тайком.

* * *

Офтальмолог выносит вердикт: у Сары нет никаких проблем с глазами, но наблюдаться нужно постоянно в связи с недоношенностью. Когда мы возвращаемся домой после нашей с ней совместной лакримации, Давид играет на ковре в столовой. Он поворачивает голову и растягивает губы в широченную улыбку. Мы с Сарой улыбаемся в ответ. Я вынимаю ее из коляски и кладу рядом с братом. Оба принимаются грести посуху, с усилием поднимая головы и стараясь держать шею прямо, как два неуклюжих эквилибриста. Оба смеются. Я сажусь рядом. И мне кажется, что Давид пытается нас погладить, утереть слезы руками, может, еще неумелыми, но уже познавшими инстинкт утешения. Живые глаза моего сына похожи на глаза цапли, готовой съесть любую змею печали.

Чимабуэ. Мадонна Кастельфьорентино

В Средние века возникает необычная иконография Мадонны, довольно редкая, но гораздо более трансцендентальная, чем решения любого собора. На этих образах, вдохновленных византийскими богородицами, не только мать заботится о ребенке, но и он о ней. Флорентийский художник Чимабуэ темперой и золотом написал для коллегиальной церкви святых Лаврентия и Леонарда Марию, которая смотрит в пустоту, вероятно, осознавая опасности, грозящие ее малышу, и Иисуса, который гладит мать по щеке, желая унять страдания.

Для современного человека покой этой сцены нарушается странной фигурой младенца, больше приличествующей старому брюзге, чем новорожденному мессии, наделенному божественным величием и чистотой. Две теории призваны объяснить обилие таких мессий-старичков в средневековых храмах. С одной стороны, оно может быть вызвано недостатком мастерства у живописцев, которые в обществе, еще не считавшем детство достойным репрезентации, не имели примеров перед глазами и ограничивались рисованием миниатюрных взрослых. С другой стороны, не исключено влияние богословов, утверждавших, будто Иисус родился вполне сформировавшимся человеком и Мария взяла на руки дитя уже с зубами, длинными ногтями и густой копной волос. Меня в этом Христе больше всего смущают залысины на лбу – верный признак, что, вопреки дошедшим до нас изображениям, их обладатель взойдет на