Последний император. Книга 1 - Максим Черный

Тем, кто поедет, — подъёмные, освобождение от налогов на пять лет, земельный надел в собственность, 10 голов скота на семью. Это огромные расходы, я понимаю. Но они окупятся. Мы заселим пустующие земли, создадим новые рынки, обеспечим страну продовольствием и людьми там, где сейчас их нет. А тех, кто захочет остаться у себя в губернии, — тех будем устраивать на отруба. Пусть каждый выбирает сам.

Столыпин продолжал записывать, но теперь уже медленнее, словно каждая новая цифра требовала от него паузы для осмысления. Кирилл, заметив это, приостановился и дал ему время. Он знал, что вываливает на человека колоссальный объём информации, но не сомневался в том, что Столыпин способен её переварить. Исторический Столыпин на пике карьеры держал в голове десятки губерний, тысячи цифр, сотни проектов. Этот, пока ещё молодой, но уже закалённый службой, должен был справиться не хуже.

— И последнее, — произнёс Кирилл, возвращаясь к столу и садясь напротив. — Я хочу, чтобы вы стали министром земледелия. Вернее, я хочу, чтобы вы стали чем-то большим, чем просто министр. Я хочу, чтобы вы стали главным архитектором новой русской деревни. Вы будете отвечать не только за агрономию, но и за землеустройство, за переселение, за кредитование, за агрономическое образование. Я поручу вам формировать комиссии, подбирать людей, готовить указы. И я обещаю вам свою полную поддержку до тех пор, пока вы делаете дело. Если кто-то попытается мешать вам, он будет иметь дело со мной.

Столыпин смотрел на него молча, и в его тёмных глазах читалась сложная гамма чувств, которую Кирилл затруднился бы описать одним словом. Там было и удивление, и насторожённость, и то особое, глубоко запрятанное воодушевление, какое бывает у человека, которому вдруг предлагают заняться именно тем делом, ради которого он и пришёл на государственную службу, но уже успел разочароваться в ней, натолкнувшись на стену равнодушия и рутины.

— Ваше Величество, — сказал он наконец, и голос его дрогнул — впервые за весь разговор. — Вы говорите мне вещи, о которых я думал годами, но которые никогда не надеялся услышать от престола. Я согласен. Но позвольте мне сказать прямо: я не царедворец. У меня тяжёлый характер, я плохо лажу с интриганами и не умею кланяться. Если вы ставите меня на это место, у меня будет много врагов. При дворе, в министерствах, в губернских собраниях. Меня будут травить. Возможно, меня будут пытаться подсидеть. Я должен знать: выстоите ли вы, если давление станет слишком сильным?

Кирилл встретил этот вопрос с тем же спокойствием, с каким встречал все прямые вопросы, которые ему задавали люди дела. Он понимал, что Столыпин не напрашивается на комплименты, он действительно реально хочет знать, не окажется ли его покровитель слабее его врагов.

— Пётр Аркадьевич, — ответил он, — я выдержал несколько недель междуцарствия, когда кое-кто из моих ближайших родственников планировал регентство. Я разогнал эти планы без единого выстрела. Я провёл несколько реформ за несколько месяцев, и пусть пока они ещё не дали плодов, они идут. Мои враги не сильнее меня. А ваши враги это мои враги. Если кто-то попытается помешать вам делать то, что я вам поручил, он перестанет быть моим другом, даже если он мой родственник. Запомните это. И пусть ваши враги тоже запомнят.

Столыпин помолчал, потом закрыл блокнот и спрятал его в карман сюртука, тем самым жестом, который Кирилл уже видел у Витте и который означал, что разговор окончен, а работа началась.

— Когда прикажете приступать? — спросил он просто.

— Немедленно. Я объявлю о вашем назначении завтра. А пока поезжайте к себе в Ковно, соберите дела, придите в себя. Через две недели я жду вас здесь с первым проектом указа о крестьянской реформе. Не всеобъемлющего, а общего, рамочного, который задаст направление. Детали будем прорабатывать потом. И ещё. У меня к вам личная просьба. Когда будете писать проект, помните не только о цифрах, но и о людях. Крестьянин это не просто производитель зерна. Это человек, русский человек, который веками жил в неволе и которому мы теперь говорим: будь свободен. Не каждый умеет быть свободным. Многие растеряются. Многие испугаются. Пишите так, чтобы они не испугались. Чтобы поняли, что свобода это не наказание, а награда. Поняли, что государство не обманет. Что земля, которую они получат, — их навсегда. Что конь, которого им дадут, — их, и никто его не отберёт. Что налог, который они заплатят, он справедлив и посилен. Сделайте так, чтобы они поверили нам.

Столыпин встал. Он был высок, почти на голову выше императора, и в эту минуту, стоя посреди полупустого кабинета, освещённого бледным весенним солнцем, он казался не просто чиновником, а воплощением той самой новой России, которую Кирилл задумал построить: сильной, прямой, серьёзной, чуждой столичной мишуре и готовой работать до седьмого пота.

— Я сделаю всё, что смогу, Ваше Величество, — сказал он. — И даже больше. Потому что дело, которое вы мне поручаете, — это дело всей моей жизни. Я не подведу вас, можете довериться мне.

Он поклонился и вышел. Кирилл ещё долго сидел за столом, перебирая бумаги, но мысли его были далеко, в тех самых деревнях, которые он видел из окна поезда во время своей осенней поездки. Он вспоминал покосившиеся избы, тощих коров, мужиков, глядящих на царский поезд с тем выражением, которое означало не вражду, не подобострастие, а вековую, неизбывную усталость. И он думал о том, что если Столыпин справится, если реформа пойдёт, если через десять лет на месте этих деревень появятся крепкие хутора со стабами, с амбарами, с новыми орудиями и с теми самыми фермерами, о которых он говорил, — тогда всё остальное тоже получится. Потому что сильная страна это не только сильный царь. Сильная страна это миллионы сильных людей, которые знают, что они работают на себя, и которые готовы защищать эту страну, потому что им есть что терять.

Он взял чистый лист и написал вверху: «О крестьянской реформе. Основные начала». Затем, подумав, приписал сбоку: «Фермер». Слово было иностранное, но он знал, что оно приживётся. Как приживутся и хутора, и отруба, и переселенческие эшелоны, идущие на восток, и новые люди, которые вырастут на этой земле и назовут её своей, может быть, впервые за всю русскую историю.

Глава 16

Второй друг

Адмирал Макаров вернулся в Петербург в середине апреля, когда лёд на Неве уже потемнел и вздулся, готовясь к скорому ледоходу, а в Летнем саду, несмотря на сырость, появились первые гуляющие. Он не стал