Последний император. Книга 1 - Максим Черный

за несколько дней, открыв немцам дорогу на восток. Как германские гаубицы крушили форты, построенные в расчёте на старую артиллерию. Как гарнизоны, лишённые поддержки, сдавались в плен тысячами. Всё это ещё не произошло, но уже было заложено в кирпиче и бетоне этих укреплений, в нехватке тяжёлых орудий, в отсутствии гибких мобилизационных планов.

— И последнее, — произнёс он, отворачиваясь от карты. — Обучение войск. Я хочу знать, чему учат солдата и офицера сейчас. Учат ли их воевать так, как будет воевать Европа, или всё ещё готовят к парадам и шагистике?

Обручев чуть заметно поморщился. Видимо, он ожидал, что этот вопрос тоже будет задан, и подготовился к нему заранее.

— Ваше Величество, должен признать, что подготовка войск оставляет желать лучшего. Строевая подготовка и церемониальный марш до сих пор занимают неоправданно много времени. Стрельбы проводятся, но с недостаточным расходом патронов, экономят боеприпасы. Полевые учения ведутся, но часто по шаблонам, заученным десятилетия назад. Офицерский корпус неоднороден: есть талантливые командиры, которые следят за военной литературой, ездят на стажировки за границу, но их меньшинство. Основная масса офицеров воспитывается в кадетских корпусах и юнкерских училищах, где по-прежнему главный упор делается на дисциплину, а не на инициативу. Солдат учат беспрекословно подчиняться, но не учат думать.

Кирилл слушал Обручева и чувствовал, как внутри него поднимается тяжёлая, почти физически ощутимая волна горечи. Это была горечь не от того, что генералы говорили неправду, напротив, они говорили правду, горькую и неудобную, и за это он был им благодарен. Горечь была от другого. От того, что всё это он уже знал. Знал не из докладов, не из сводок, не из министерских реляций. Он знал это из будущего, которое теперь, возможно, никогда не наступит, но которое продолжало жить в его памяти, как старая рана, затянувшаяся, но не исчезнувшая.

Там, в той истории, русская армия вышла на поля Маньчжурии и Галиции с теми самыми берданками, о которых сейчас говорил Обручев. Вышла с недоукомплектованными батареями, с нехваткой пулемётов, с офицерами, которых учили шагистике, а не тактике, и заплатила за это морями крови. Он помнил фотографии, которые видел в книгах прошлой жизни: бесконечные ряды окопов, перепаханные снарядами поля, солдат в шинелях, идущих в атаку на пулемёты с одной винтовкой и молитвой. Это была не война. Это была мясорубка. И он, человек, который теперь стоял во главе этой армии, не имел права допустить повторения.

Он подошёл к окну и некоторое время смотрел на серый петербургский день. Там, за стеклом, в казармах и лагерях, сейчас маршировали солдаты, которым через десять-пятнадцать лет предстояло встать под знамёна и идти в бой. И от того, что он сделает сегодня, зависело, вернутся ли они домой или останутся лежать в безымянных могилах где-нибудь под Ляояном или в Мазурских болотах. Эта мысль не была для него новой. Она пришла к нему ещё в первые дни после переноса, когда, стоя у окна ливадийского дворца, он дал себе слово изменить ход истории. Но одно дело дать слово, и совсем другое каждый день, месяц за месяцем, воплощать его в приказы, чертежи, бюджеты.

Теперь, выслушав доклад, он отчётливо понимал три вещи.

Первое: армию нельзя перестроить мгновенно. Винтовки Мосина, которые ещё только начинали поступать в войска, не могли в одночасье заменить все берданки. Новые пушки, которые ещё даже не были спроектированы, не могли встать на лафеты завтра. Офицеры, которых годами учили муштре, не могли проснуться стратегами. Всё это требовало времени: пяти, десяти, пятнадцати лет. И он знал, что время у него есть, но его меньше, чем кажется. Где-то там, за горизонтом, уже тикали часы, отсчитывавшие годы до большой войны, и никто, даже он, не мог сказать точно, когда они пробьют.

Второе: крепости, какими бы мощными они ни были, не спасут. В той, другой истории германские гаубицы крушили бетонные форты, как картонные коробки. Льеж, Намюр, Мобёж, Новогеоргиевск, Перемышль, все они пали один за другим, едва по ним открывали огонь орудия калибром больше двенадцати дюймов. Крепость, какой бы совершенной она ни казалась на бумаге, это статичная цель. А статичная цель, по которой бьют из дальнобойных орудий с корректировкой с воздуха, обречена. Значит, ставка должна быть сделана не на пассивную оборону, а на манёвр. На скорость. На огневую мощь, способную не отсиживаться за стенами, а самой идти вперёд, ломая линию обороны противника.

И третье: главным убийцей на полях будущей войны станет пулемёт. Он знал это с пугающей отчётливостью. Один пулемётный расчёт, укрытый в окопе, способен остановить целый батальон. Проволочные заграждения, пристрелянные полосы, фланговый огонь, всё это превращало атаку пехоты в самоубийство. И единственным ответом на эту смертоносную математику могла стать машина. Не человек, человек был слишком уязвим. Машина, способная идти под пулями, давить проволоку, нести на себе пушку или пулемёт и прокладывать путь пехоте. Машина, которую ещё никто не построил, но которую он уже видел в своём воображении. Танк.

Он отвернулся от окна. Решение созрело.

— Господа, — сказал он наконец, останавливаясь перед генералами, — вы нарисовали мне картину, которую я ожидал, но которая от этого не становится менее тяжёлой. Армия, которую вы описали, не готова к войне будущего. Она готова к войне прошлого. И если мы хотим выжить, мы должны изменить её, не завтра, а сегодня. Но я вызвал вас не только для того, чтобы услышать о проблемах. Я вызвал вас, чтобы сообщить вам, что я уже начал действовать и что потребую от вас самих действий решительных и немедленных.

Он помолчал, давая им осознать сказанное, и продолжил:

— Вы, вероятно, слышали слухи о неких особых школах, которые создаются по моему поручению. И об академии на Урале. Так вот, это не слухи. Школы эти для подготовки разведчиков и диверсантов. Людей, которые будут работать в тылу противника до войны и во время неё. Я не спрашиваю вашего мнения об этом, это дело решённое. Академия же станет местом, где офицеры будут учиться не только уставам, но и математике, инженерному делу, логистике, штабной работе, обращению с новой техникой. Но и этого мало.

Он подошёл к столу и взял лист бумаги, на котором ещё до встречи с генералами набросал контуры некоего эскиза, грубого, схематичного, но достаточно ясного.

— Я хочу, чтобы вы взглянули на это, — он протянул лист Ванновскому. — Скажите, что вы видите.

Генерал взял бумагу, прищурился, приблизил к глазам. На эскизе была изображена машина, низкая, приземистая, с широкими гусеницами, охватывающими весь корпус, с покатой бронёй