Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал - Лилия Романова

Теперь в неё вошёл страх, очень практичный и потому страшнее. За стеной действительно была граница. Не бумага, не метафора. Там приходили тени. Они звали детскими голосами, вытягивали из памяти любимых, били в старые лазы. Я сама слышала этот зов. Я сама едва не пошла на голос матери. И я знала: если линия рухнет, первыми погибнут не советники за столом. Первыми окажутся дети, женщины, застава.

Валтер увидел, что попал точно, и продолжил:

— Вы хотите убрать серых из службы? Прекрасно. Тогда поставьте у стены матерей с пуговицами. Поставьте бывшую жену альфы с красивыми речами. Поставьте Нэйта без метки. Тени не спрашивают, кто прав. Они берут тех, кто слабее.

Нэйт шагнул вперёд.

— Мы не слабее.

— Тогда ты сам подтверждаешь, что служба необходима.

Мальчик замер. Валтер поймал его в ловушку так же ловко, как Эвена ловила меня словами о платке. Если Нэйт скажет, что серые сильные, их оставят у стены. Если скажет, что слабые, их объявят опасными и бесполезными.

Я подошла к нему и встала рядом.

— Нет, — сказала я. — Он подтверждает, что вы годами пользовались их силой, не давая им защиты.

Валтер перевёл взгляд на меня.

— А защита за одну ночь не появляется. Даже если альфа раскается, даже если женщины поплачут, даже если дети скажут свои имена. Граница потребует дозор уже сегодня.

Он повернулся к Астору.

— И вот теперь выбирайте, альфа. Не между бывшей женой и невестой. Не между красивой правдой и неприятной ложью. Между детьми в серой службе и открытой границей. Если вы отмените закон сейчас, уже этой ночью стена останется без тех, кто слышит тени.

Эвена молчала. Ей даже не нужно было говорить. Валтер сделал за неё то, что она не могла сделать после разоблачения: поставил перед всеми страшный выбор, в котором жестокость снова притворялась необходимостью.

Астор смотрел на стену.

Варр тоже.

Женщины молчали, потому что каждая поняла: их детей не отпускают не только люди. Их держит сама граница, которую взрослые сделали детской обязанностью.

Нэйт выдохнул сквозь зубы.

— Я пойду к стене.

— Нет, — сказала Ильма.

Он повернулся к ней.

— Если не пойду, они скажут, что мы только ныть умеем.

— Нет, — повторила она. — Ты ранен.

— Я слышу лучше с раной, чем они целыми ушами.

Руми заплакал громче.

Я почувствовала, как внутри поднимается отчаяние. Не то горячее, что толкает на поступок, а тяжёлое, вязкое. Потому что Валтер был прав в одном: стену нельзя оставить пустой. Нельзя просто сломать закон, если за ним, пусть уродливо и преступно, держалась часть защиты. Но если оставить всё как есть, завтра они снова скажут: видите, без серых нельзя. Значит, дети должны служить дальше.

Астор медленно повернулся к нам.

— Сегодня ночью у стены будут стоять взрослые воины, — сказал он.

Валтер усмехнулся.

— Они не слышат зов заранее.

— Поэтому рядом с каждым серым ребёнком будет взрослый воин. Не вместо приказа. Для защиты. Ни один ребёнок не выйдет к линии один. Ни один не будет наказан за отказ. Ни один не будет отправлен за стену. Варр, составишь смены только из тех, кто сам согласится стоять у внутренней линии. Внешнюю берут мои люди.

Варр кивнул, но лицо его оставалось мрачным.

— Этого мало.

— Знаю.

Астор посмотрел на Нэйта.

— Ты не пойдёшь к стене.

— Пойду.

— Нет.

— Вы только что сказали: кто согласится.

— Ты ранен.

— И что? Когда надо было слышать тени, никого не волновало, сколько нам лет и что у нас болит.

Астор принял этот удар молча.

Я смотрела на Нэйта и понимала: если сейчас ему просто запретить, он воспримет это как очередную клетку. Если позволить — он снова поставит себя первым.

— Нэйт, — сказала я. — Ты можешь помочь иначе.

Он резко повернулся ко мне.

— Как?

— Ты знаешь, кто из младших слышит зов сильнее. Кто пугается плача. Кто пойдёт на голос матери, кто на игрушку, кто на обещание вернуться домой. Ты можешь остаться внутри и удерживать их. Не у стены. Здесь. Там, где ты нужен не как щит, а как старший.

Его лицо изменилось. Не смягчилось. Но мысль дошла.

Руми вцепился в него обеими руками.

— Останься.

Ильма добавила тихо:

— Пожалуйста.

Нэйт закрыл глаза на секунду. Потом кивнул.

— Ладно. Но если линия упадёт…

— Если линия упадёт, — сказал Астор, — сначала выйду я.

Эти слова не исправляли прошлого. Не снимали меток. Не возвращали Олли, Мариса, пропавших детей, потерянные зимы Нэйта, голос Ильмы, страх Руми. Но они были первыми словами альфы, в которых ребёнок не становился первым расходом границы.

Валтер понял это тоже. Его лицо стало холодным.

— Вы берёте на себя ответственность за ночную защиту без полной серой службы?

— Да.

— И если тени прорвутся?

— Ответственность будет моей.

— Тогда Совет зафиксирует: альфа Астор Вейр временно отстраняет действие серого порядка на Серой заставе до утра, несмотря на предупреждение старших.

— Зафиксируйте, — сказал Астор.

Эвена наконец заговорила. Тихо, но двор снова услышал:

— А если дети погибнут из-за этой мягкости, ты тоже возьмёшь это на себя?

Астор посмотрел на неё.

— Если дети погибнут, потому что взрослые впервые решили стоять рядом с ними, это будет не мягкость. Это будет слишком поздняя попытка стать стаей.

Она ничего не ответила.

Небо к западу темнело. Сумерки спускались быстро, и вместе с ними из-за стены уже тянуло тем дыханием, которое я помнила после новолуния. Костяные пластины у линии зазвенели от ветра. Или не от ветра.

Разбирательство не закончилось оправданием. Не закончилось изгнанием. Не закончилось победой. Оно оборвалось перед более страшным вопросом.

Если серый закон был преступлением, то как пережить ночь, для которой это преступление сделали привычной защитой?

Валтер смотрел на нас так, словно уже видел будущий провал.

Эвена стояла рядом, тихая и бледная, но в её глазах снова появился расчёт.

Астор отдавал приказы воинам.

Варр составлял смены.

Женщины уводили младших к бараку.

Нэйт, с платком на запястье, стоял между Ильмой и Руми и смотрел на стену, которую его снова просили спасти, только теперь — не приказом, а просьбой.

И я вдруг поняла, что суд надо мной закончился не решением Совета.

Он закончится ночью.

Если граница выстоит — у нас будет шанс изменить закон.