Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал - Лилия Романова

— Нет, — сказала я. — Если ты слышишь, ты предупреждаешь. А выходят взрослые.

Она долго молчала.

— Они успеют?

Вот вопрос, на который я не могла ответить честно так, чтобы стало легче.

— Мы сделаем всё, чтобы успели.

— Это взрослые слова.

— Да. Других у меня сейчас нет.

Ильма вдруг чуть заметно кивнула. Не согласилась, но приняла мою честность.

Снаружи ударили первые кольца.

Не тревожный общий звон, а короткий, проверочный, будто кто-то коснулся сигнальной линии пальцем. Дети у очага замерли. Руми перестал вязать узел. Нэйт, который сидел у двери на перевёрнутом ящике, поднялся. Ему велели оставаться внутри, и он формально выполнял: не выходил. Но стоял так, словно готовился выбить дверь плечом.

Варр появился на пороге.

— Внутренние слушатели по местам. Нэйт, ты остаёшься здесь.

— Я и стою здесь.

— На шаг дальше от двери.

— Дверь сама ко мне близко.

Варр хотел рявкнуть, но посмотрел на Руми, на Ильму, на остальных и сдержался.

— Ливия, Астор зовёт вас к центральному проходу.

Я взяла короткую связку костяных пластин, которую Ильма дала мне в прошлую ночь, и вышла.

Двор стал другим.

Днём Серая застава была грязной, усталой, злой. Ночью она превращалась в живое существо, сжавшееся перед ударом. На стенах горели факелы, но свет у внешней линии казался слабым, неуверенным. Воины стояли на местах. Взрослые. Не дети. У некоторых лица были такие, как у мальчиков перед первым наказанием. Они держали копья, щиты, связки колец, но всё равно посматривали на внутренний двор, туда, где раньше стояли серые волчата.

Астор был у центрального прохода. Без плаща, в кожаной боевой куртке, с открытой головой. Меч на боку он оставил, но в руке держал длинное копьё заставы с вплетёнными в древко сигнальными пластинами. Его лицо освещал огонь, и в этом свете он выглядел не как альфа из главного зала, а как мужчина, который наконец пришёл туда, где его решения имели кровь, грязь и детские имена.

— Тебе лучше быть в бараке, — сказал он, когда я подошла.

— Там сейчас женщины сильнее меня.

Он посмотрел на мою повязку под курткой.

— Ты ранена.

— На этой заставе это почти пропуск.

Он не улыбнулся. Хорошо. Для улыбок здесь не было места.

— Я приказал выставить взрослых на все участки. Но Грон оставил половину своих людей у ворот. Если восток просядет, у нас не хватит смены.

— И ты говоришь это мне почему?

— Потому что ты видишь тех, кого я не видел.

Ответ был неожиданным. Не красивым, не искупающим, но прямым. Я посмотрела на него внимательнее.

— Тогда слушай. Не пытайся делать из серых только слух. Они не колокольчики. Если Ильма скажет, что восток зовёт, не требуй подтверждения от взрослого. Если Руми заплачет из-за Клыка — проверь, не зовёт ли тень через вещи. Если Нэйт станет спокойным, совсем спокойным, значит, он уже решил идти туда сам.

Астор кивнул.

— Я поставлю Керена у барака.

— Нет. Поставь его между бараком и восточным проходом. Нэйт не пойдёт через дверь, если решит. Он найдёт щель.

На этот раз Астор посмотрел на меня с тем выражением, которое раньше я ждала годами: не сверху вниз, не через роль жены, а как на человека, чьи слова имеют вес.

— Хорошо.

От этого “хорошо” мне стало больно. Не потому, что оно было плохим. Потому что пришло поздно. Слишком поздно для нашего брака. Но, возможно, не поздно для детей.

Кольца ударили снова.

На востоке.

Ильма вскрикнула в бараке раньше, чем дозорный на стене успел поднять руку.

Я услышала её голос сквозь двор:

— Не открывайте боковую створку!

Восточный воин Лейк уже тянулся к створке, потому что снаружи кто-то стучал в дерево и звал его по имени.

— Лейк! — крикнул Астор. — Отойти от створки!

Парень дёрнулся, словно очнулся, и отскочил. В ту же секунду по внешней стороне ударило что-то тяжёлое. Створка выгнулась внутрь. Если бы Лейк стоял ближе, удар пришёлся бы ему в грудь.

По двору прошёл первый настоящий страх взрослых.

Не детский, тихий, привычный, а громкий. Кто-то выругался. Кто-то перекрестил древний знак луны на груди. Костяные пластины зазвенели со всех сторон. Тени пришли не как в прошлую ночь, не одним воем, а сразу множеством голосов.

Они звали по именам.

Лейк слышал сестру. Это стало ясно по его лицу. Он смотрел на створку, губы шевелились без звука. Рядом заставский ударил его по плечу древком копья, не больно, а чтобы вернуть.

— Настоящее имя! — крикнула я. — Назови своё!

Лейк захрипел:

— Лейк Грон. Сын Марты. Брат Эллы. Стою у востока.

Тень за створкой шепнула что-то, от чего он согнулся, но не пошёл.

Астор бросился к восточному проходу. За ним Варр и двое Вейров. Внешняя линия ожила: копья ударяли по камням, кольца били в щиты, факелы бросали вниз огненные пучки. Тени не горели как обычная плоть. Они отступали от звона, от имён, от света, в котором были вплетены лунные знаки, но потом собирались снова.

В бараке начался плач.

Я побежала туда.

У очага женщины удерживали младших не руками, а голосами. Милада называла Олли и всех детей, чьи имена записала вчера, словно строила из них стену. Рана держала Саю и повторяла: “Ты здесь, ты со мной, у тебя красная лента в руке”. Ориана раздавала кольца тем, кто мог их держать, и заставляла считать удары.

Руми стоял посреди комнаты. Оба деревянных волка лежали у его ног. Он смотрел на окно.

— Там Марис, — сказал он.

Нэйт уже был рядом.

— Руми, нет.

— Он просит Клыка. Говорит, ему там одному страшно.

— Это не Марис.

— А если Марис?

Нэйт схватил его за плечи и тут же отпустил, вспомнив, что нельзя. Его лицо исказилось от бессилия.

— Руми, смотри на сломанного. На нашего. Видишь? У Клыка ремень кривой. Помнишь, кто его завязал?

Руми моргал, но взгляд всё ещё уходил к окну.

Я подняла Клыка с пола и сунула мальчику в руки.

— Держи. Настоящий здесь. Сломанный, с кривым ремнём, с твоими пальцами на дереве. Тот, кто зовёт, обещает целого, потому что не знает, как ты его чинил.

Руми уткнулся носом в деревянную голову.

— Я сам завязал второй узел.

— Да.

— А Нэйт ругался.