1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт

вышел 16 января, и позже, в том же месяце, глава Третьего отделения А. Х. Бенкендорф поручил своим жандармам оценить местное мнение и распространять через «надежных людей», что «указ не делает в сущности никакого изменения в обыкновенном порядке Грекоуниатского Духовного Управления». Римокатоликам же следовало объявить,

что сей предмет вовсе до них не касается; что новым Указом не нарушается терпимость в отношении к Грекоунитскому (так – П. В.) исповеданию, и что Правительство покровительствует все исповедания, но принимает к тому различные меры, согласно с особенным духом каждого.

Вскоре власти стали получать доклады, из которых явствовало, что, во-первых, тайна раскрыта как минимум частично, а во-вторых – что нововведениям почти не сопротивляются. Генерал-майор Отдельного корпуса жандармов в западных губерниях Александр фон Дребуш докладывал, что униатское духовенство принимает указ «с покорностью», а кое-кто даже говорит, что «это распоряжение послужит к устроению в их Духовенстве порядка, которого до ныне не было». Простой народ либо «едва имел понятие» об указе, либо подчинялся пастырям. Хотя кое-кто из римокатоликов (обоснованно) заявлял, что конец униатской церкви близок, это мнение особого влияния на униатов не возымело. Позже фон Дребуш писал, основываясь на новых докладах, что униатское духовенство во многих областях действительно рассматривало указ как предзнаменующий «в скором времени общее и непременное присоединение Унии к Православию по Высочайшей воле». В других случаях люди были слишком бедны и невежественны, чтобы иметь мнение, а кое-кто даже приветствовал наведение порядка в униатских делах. Осведомители фон Дребуша обнаружили больше сопротивления со стороны римокатоликов: те видели в униатской церкви барьер между собой и православием – и теперь этот барьер, к их ужасу, исчезал. Тем временем римокатолические помещики, как минимум в Минской губернии, считали переход униатов в православие свершившимся фактом. Короче говоря, реакция на местах придавала уверенности двигаться дальше.

В 1837 году последовали дальнейшие шаги. Семашко снова ездил в обе епархии и собирал «письменные обязательства присоединиться к Православной Греко-Российской Церкви». В Литовской епархии он добился большего, чем в Белорусской, но в любом случае поддержка ключевых деятелей в духовной иерархии была чрезвычайно важна. В этот раз многие униатские клирики обязались принять православие, когда потребуется. Боролся Семашко и с вредным влиянием жен и дочерей, «принадлежащих Римско-католическому обряду», в семьях униатских священников: женщины допускали в семьи влияние римских священников, и «предрассудки эти от матерей распространяются в юнешском возрасте и на детей мужского пола, будущих Греко-Униатских священников». Под руководством Семашко духовная коллегия предложила не посвящать в сан кандидатов с женами – римокатоличками, а женам и дочерям нынешних священников разрешили обращение – и даже было признано, что их нужно к этому призывать. Как минимум некоторые из этих женщин стали униатками.

В 1838 году еще два события подтолкнули воссоединение к финишной черте. Во-первых, два сопротивлявшихся униатских священника (протоигумен Иосафат Жарский и формальный глава униатской церкви митрополит Иосафат Булгак) скончались по естественным причинам, оставив верхушку церкви в руках Семашко и его сторонников, среди которых можно выделить епископов Антония Зубко и Василия Лужинского. Во-вторых, растущий протест отдельной части униатского духовенства подстегнул решительные действия. Летом 1838 года обер-прокурор Священного синода отправил в униатские земли своего подчиненного Валерия Валерьевича Скрипицына, чтобы тот оценил сложившееся положение. Скрипицын сделал вывод, что население готово к воссоединению, но при этом слишком много разболтал о правительственных планах. В результате, как отмечал Семашко, «направление Униатского дела, бывшее еще у многих сомнительным, сделалось для всех ясным и угрожающим катастрофою». Скорее всего, Семашко преувеличивал последствия болтливости Скрипицына: большинство униатов, видимо, и так догадывались, к чему все идет, и поездка Скрипицына могла даже помочь – убедить их, что у местных сторонников союза есть поддержка Петербурга. Так или иначе, а 111 униатских священников обратились напрямую к царю и просили освободить их от существующего руководства (то есть от Семашко и его союзников), позволить им печатать свои, немосковские требники или хотя бы разрешить перейти в римский католицизм, а не в православие. Впрочем, сторонники воссоединения этого не потерпели – к тому же стало ясно, что дальнейшее промедление вызовет только новые протесты. Уже 1 декабря 1838 года Семашко подал записку, в которой потребовал начать воссоединение, и православные митрополиты Москвы и Киева тут же его поддержали. Протест только подтверждал, что действовать нужно быстро. В декабре сверхсекретный комитет, состоящий исключительно из светских чиновников (в том числе П. Д. Киселева – попечителя государственных крестьян из главы 6), провел две встречи и одобрил проект воссоединения, который император подписал 28‑го числа. Оставалось закончить дело.

С наступлением 1839 года два генерал-губернатора региона получили особые полномочия, чтобы устранить все препятствия – упрямое духовенство, местных помещиков и представителей католицизма, – а Скрипицын отправился в западные губернии готовить почву для воссоединения, среди прочего – с помощью допросов и поучений протестующих священников. Он сделал вывод, что «большая часть их вовлечена без рассуждения», а сломить сопротивление можно, просто показав, что воссоединение – и в самом деле воля царя. Скрипицын сумел внушить как это (и местным помещикам, и духовенству), так и то, что протестующие будут сурово наказаны. Семашко тоже приехал из Петербурга и вскоре сделал вывод, что предстоит «устранить еще остававшиеся неприязненные воссоединению элементы». Соответственно, он проследил, чтобы около пятнадцати священников выслали в великороссийские епархии («из них большая половина обратилась вскоре на добрый путь»), а также с помощью угроз и убеждения сократил ряды других «сомневавшихся» («Работа была утомительная», – признавал он). Нескольким священникам, которые отказались менять веру сами, но не мешали воссоединению, дозволили дожить свои дни в мире. Прибытие казаков, преследование оставшихся «сомнительных» и решительные заявления генерал-губернатора способствовали тому, чтобы 12 февраля униатское духовенство Полоцка формально приняло прошение о воссоединении, уже составленное Семашко. Его акт воссоединения провозглашал: из‑за отторжения от православной церкви и русского народа в силу исторических обстоятельств униаты пострадали от «хитрой политики бывшей Польской республики», стремившейся изгладить «и самые следы первобытного происхождения нашего народа и нашей Церкви». Но Всемогущий соизволил вернуть их земли Российской державе, чтобы «восстановить прежнее единство с Церковью Российской» и «на лоне истинной матери своей обрести то спокойствие и духовное преуспеяние, которого лишены были во время своего от оной отчуждения». Отдельным документом духовенство просило императора разрешить объединиться с православием. Николай формально одобрил их прошение 25 марта (этот день еще появится в главе 10), и в следующие месяцы в разных местах праздновалось это событие. Униатской церкви в России не стало.

Последствия

Воссоединение не было безоговорочным. Чтобы его не отторгли прихожане, униатское духовенство подчеркивало необходимость сохранения особенностей местной религиозной практики. Таким образом, в прошении к царю они заодно призывали к «снисхождению»: еще какое-то время нужно потерпеть одеяния, рацион постов, методы молитвы и сбривание бород – короче говоря, униатскую специфику, не нарушающую догматов православной церкви, – поскольку эти привычки важны для духовных властей и «не могут быть в скором времени изменены без важных неудобств». Их поддержала местная полиция. Описывая настроение на местах в 1837 году, Фон Дребуш рекомендовал оставить внешний вид духовенства как есть. Униатские священники готовы принять православие, говорил он,

но мысль, что они вместе с тем будут принуждены переменить образ одежды и носить бороды, устрашает их до того, что многие из них решатся даже на упорство; ибо, по мнению их, перемена одежды и запущение бороды по примеру греко-российского Духовенства, сделает чрезвычайное влияние на чернь, которая увидев такую перемену, подумает, что Духовенство приняло чужой обычай по принуждению, и что религия их совершенно искажена.

В результате уступок, пишет историк Елена Филатова, в белорусско-литовских губерниях «формировалось довольно специфическое православие, резко отличавшееся от православия в центральных губерниях Российской