1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт

Но уже скоро Семашко начал отменять уступки. Особенно трудно было с бородами. Фон Дребуш замечал, что борода чужда местной культуре и даже «считается эмблемою пренебрежения». Семашко соглашался, что приучить к бороде «не так легко». Сам он от бороды воздержался («иначе все бы перепугались»), но убедил Антония Зубко носить ее перед воссоединением – «для опыта». И только в 1842 году Семашко решился на это сам, тем самым сделав бороду и «костюм Православного духовенства» почетными (а заодно, пользуясь обратной психологией, «воспретил отращивать бороду и надевать рясу без моего дозволения» и объявил, что «таковое дозволение может быть дано только священникам достойным и хорошего поведения»). Семашко утверждал, что не настаивал на этом («дабы показать здешним Латинам, что у нас Православие состоит не в бороде и рясе»), но, очевидно, новоиспеченные православные клирики все же чувствовали давление. К середине 1840‑х православные иерархи могли доложить, что местные священники носят бороды и рясы, не считая немногих – «по молодости лет». Но все же случались и конфликты. Например, сообщалось, что некий Андрей Шиманский «потому не начал отращать бороду, что это не нравится его жене». Это подтвердил и сам Шиманский: жена «никак не соглашается жить со мной когда я отрощу бороду». Столкнувшись со страшной дилеммой – «отрастить бороду или разлучиться с женой», – Шиманский объявил: «Лучше бы было мне разлучиться с жизнью того света, как з женой». И все равно в конце концов бедолага уступил (или так кажется по источникам) и обещал отращивать волосы в целом. Местная консистория, решив не устраивать скандал (и, возможно, понимая, за кем в этой ситуации на самом деле сила), ограничилась выговором Шиманскому. И все-таки победа осталась за супругой: позже выяснилось, что Шиманский снова бреется и глух к упрекам. Несмотря на этот случай, преобразование, если верить Семашко, все-таки состоялось: «Воссоединенное духовенство и по наружности сделалось Православным».

Зато для Рима и всех католиков в целом «воссоединение» 1839 года стало катастрофой. Царское правительство пыталось публиковать статьи в европейской прессе со своим взглядом, но католическая Европа пребывала в ужасе. Французский путешественник маркиз де Кюстин, как раз собиравшийся к отъезду из Петербурга, сообщал, что «кое-кто втайне жалеет об отмене униатов и рассказывает о произволе, который со временем и усилием превратил этот безбожный акт в победу русской церкви». Православные, продолжал он, «создают мучеников. Что стало с терпимостью, которой они так гордятся перед теми, кто ничего не знает о Востоке?» Папство противостояло и возражало союзу как могло. В декабре 1838 года наследник, путешествуя по Европе, оказался на месяц в Риме, как раз когда Петербург принимал окончательное решение о воссоединении. Предчувствуя катастрофу, Григорий XVI попросил великого князя Александра поговорить о католическом деле с отцом, но Николай I твердо дал понять: единственные католики в России теперь только римские. В этом отношении секретность воссоединения окупилась сторицей: у Рима не хватало неопровержимых доказательств для возражений – к тому же Рим понимал, что бурный протест может подвергнуть опасности миллионы римокатоликов в России. Лишь в ноябре 1839 года папа римский подписал буллу, порицая униатских священников за разрыв с Римом и выражая беспокойство за тех, кто в России еще сохранял католическое причастие.

Заключение

В 1834 году император якобы сказал, что возвращение униатов «было совершенно без малейших потрясений и крутых мер, но тихо, мирно и, что всего главнее, по убеждению». Пусть отдельные униатские священники относились к воссоединению со скепсисом или неприязнью, но по большей части они не были готовы активно сопротивляться. Грекокатолицизм был наименьшей из двух ветвей, чем-то вроде пасынка Рима. Пусть и ценой вражды с местной римо-католической элитой, воссоединение предложило союз с «первенствующей и главенствующей верой», а тем, кто начинал думать общенациональными категориями, – возможность вернуться к своим восточным, русским корням. Сыграл роль и напор Семашко. Куда сложнее оценить взгляды прихожан – впрочем, если верить Скрипицыну, они не имели особого значения. В 1838 году он писал:

Униаты – помещичьи крестьяне – не имеют ни собственной воли, ни собственного образа мыслей и живут жизнью единственно механической, внушениями посторонними.

Переложив всю ответственность с крестьян на их помещиков, правительство добьется полного воссоединения, утверждал он. В записке Блудову, составленной после 1855 года, историк М. О. Коялович тоже предполагал, что, несмотря на благородные начинания, воссоединение «вскоре превратилось в политическую и религиозную борьбу русского Правительства и Западно-русских Поляков-латинян», и тогда потребовалось применение «силы». Униаты не могли самостоятельно усвоить православные убеждения. «Эта печать апатии и нерешительности лежит на них до сих пор», – сетовал он. С момента, когда в 1837 году униатские дела перешли к обер-прокурору Святейшего синода, мрачно заключал Коялович, «дело унии пришлось вести чисто административным путем, забывая о моральном перевоспитании».

Как бы то ни было, важный акт интеграции состоялся. Если не брать региональную специфику православия в «воссоединенных» приходах, полная ликвидация униатской церкви в империи упростила конфессиональный ландшафт. Стала заметней граница между католицизмом – теперь исключительно в его латинской форме – и православием. Бывшие униаты подчинялись тем же епископам и консисториям, что и их православные соотечественники. Православное сообщество приросло на полтора миллиона человек. Несмотря на переживания Кояловича по поводу утраченной возможности униатов развить осознанную привязанность к православию, мало что говорит об их отторжении новой веры – даже когда им (точнее, их потомкам) предоставили эту возможность в 1905 году. Стали эти сообщества считать себя русскими в царский период или нет – сказать труднее. Но любой ответ как минимум отчасти связан с «воссоединением».

И все-таки процесс как начался до правления Николая I, так и закончился далеко не в 1839‑м. В империи грекокатолическая церковь прекратила существование, но еще четверть миллиона униатов осталась в Царстве Польском, отдельном от империи. В процессе куда более бурном и насильственном эти грекокатолики тоже формально перешли в православие в 1875 году, после чего униатские сообщества сохранились только за пределами России – в австрийской Галиции, венгерской Трансильвании и среди иммигрантов Северной Америки. Когда осенью 1914 года русские войска заняли Галицию, процесс «воссоединения» возобновился. Его кульминация настала в 1946 году, когда СССР осуществил самоуничтожение грекокатолической церкви в новопоприсоединенной Западной Украине (ранее Галиции), а его государства-спутники – Румыния и Чехословакия – провели собственные «воссоединения». Только с падением СССР в 1991 году «воссоединения» частично обратились вспять – хотя сообщества, о которых речь в данной главе, в целом сохранили православие. Теперь их потомки по большей части находятся в Белоруссии и подчиняются Московскому патриархату, наследнику того Святейшего синода, чьему обер-прокурору перешла власть над потомками униатов согласно самому первому закону 1837 года.

9. Единорог буйный, но покорный

Обычно люди удивляются, когда их гениальные идеи не спешат принимать. Но иногда удивляет отсутствие возражений. Так полагал Франц Антон фон Герстнер, строитель первой железной дороги в России. «Еще удивляло меня в России, – писал он в отчете о строительстве в феврале 1837 года, – слабое противодействие в газетах и журналах против железных дорог вообще и нашего предприятия в особенности».

Железная дорога наравне с пароходом – главная транспортная инновация XIX века. Трудно найти символ современности ярче и сильнее. Она меняла представления о пространстве и времени, порождала новый субъективный опыт, демонстрировала триумф механического порядка над природным беспорядком: железная дорога – чудо сродни изобретению пороха и книгопечатания. Как провозгласил немецкий поэт Генрих Гейне: «Какие перемены должны теперь наступить в наших воззрениях и наших представлениях!» В России эффект был не хуже. Один горячий сторонник объявлял уже в 1837‑м:

Не знаю ничего, что могло бы так сильно поражать воображение, как бег, должно бы сказать, полет по полю этой могучей машины, которая клокочет кипятком, полна раскаленными углями – это единорог буйный, но покорный; это ревущий вулкан.