Прихоть - Асти Брамс

раковине, чтобы умыться и посмотрела в зеркало, отметив бледное лицо. Вышла из ванной, пошатываясь. За окнами начинало потихоньку темнеть. Я прошла к комоду, налила воды из графина, и попила маленькими глотками – боялась, что снова вырвет. Но легче не становилось. Голова болела так, будто череп вот-вот треснет. В висках стучало, в затылке тянуло, а перед глазами иногда плыли мутные пятна.

Я вышла в коридор. Хотела найти кого-нибудь. Горничную, охранника – кого угодно! Мне нужна была аптечка. Но все как будто разом испарились.

Спустившись на кухню, я так же никого не застала. Налила ещё воды. Пила стоя, опираясь на столешницу, но внутри всё равно крутило.

Черт возьми, ну куда все делись?! Где этот проклятый персонал, который раньше не давал мне шагу ступить без присмотра?

Возникла мысль дойти до поста охраны во дворе, но я поняла, что не сделаю и десяти шагов. Ноги были ватными.

Новый приступ тошноты накатил резко. Я бросилась к раковине. Желудок уже был пуст, но спазмы все не прекращались. Когда все закончилось, я кое-как убрала за собой и просто сползла на пол прямо там, возле столешницы. Сил подняться больше не было.

Открыв дверцу, я достала мусорное ведро, чтобы не подниматься лишний раз, если снова захочется вырвать. Меня бил крупный озноб, хотя на кухне было тепло. За окнами начали сгущаться сумерки, окрашивая всё в серые, безрадостные тона и нагоняя дурные мысли.

Совсем одна в этой золотой клетке… И в жизни тоже.

Никому по-настоящему не нужна. Только по причине. Захару – для картинки. Стахову – для постели и исполнения личных прихотей.

Перед глазами вновь всплыл образ Кирилла с той женщиной. Может она его пригласила к себе и сейчас он с ней?.. А может я просто бредила…

Маргарита на самом деле лишь стала демонстрацией того, что жизнь Кирилла не заканчивается в резиденции, где существовала только я. Она была и за пределами. Из-за этого я невольно задалась вопросом, какое место занимаю в жизни Стахова? Он спал со мной, хотел, чтобы я родила ему ребенка, но значило ли это хоть что-то, на что я могла опереться?..

Не знаю, сколько я просидела на полу. Минуты слились в одно мутное, тягучее пятно. Казалось, меня отовсюду обнимает холод. Я постоянно чувствовала озноб, идущий изнутри, из самых костей, и мелкую дрожь, которую невозможно было унять. Ведро стояло рядом как верный спутник моего жалкого состояния. За окном почти стемнело, а кухня погрузилась в серый полумрак – я даже не додумалась включить свет.

Внезапно где-то в глубине дома хлопнула дверь…

Послышались шаги. Сначала далёкие, потом ближе. Быстрые, лёгкие, с характерным шарканьем мягкой обуви по плитке коридора. Меня ослепил свет и на кухне прозвучал испуганный женский голос:

– Господи Иисусе!..

Проморгавшись, я разглядела в дверном проёме силуэт, который тут же бросился ко мне. Полная женщина в униформе упала передо мной на колени. Её карие глаза, добрые, почти материнские, расширились от ужаса.

Я узнала её. Горничная. Видела не раз в доме: она мелькала то на кухне, то в коридорах, тихая и незаметная, как тень. Мы ни разу не заговорили. Я намеренно избегала контакта с кем-либо из персонала, а она, видимо, чувствовала это и держала дистанцию. Но сейчас от той дистанции не осталось и следа.

– Девочка, ты что тут делаешь?! – запричитала она, положив ладонь мне на плечо.

Следом пухлая рука легла на мой лоб, потом на щёку, и женщина охнула.

– Да ты вся горишь! – констатировала тревожно, уже не спрашивая, а утверждая. – Так, поднимаемся… Давай, родная, обопрись на меня!

– Не стоит, я сама… – прохрипела я, но голос прозвучал так жалко, что даже мне стало очевидно: ни черта я не смогу сама.

Горничная не стала слушать. Подхватила меня под руки, кряхтя от усилия, и начала поднимать. Я вцепилась в край столешницы, ноги дрожали, перед глазами всё поплыло. Женщина обхватила меня за талию, и крепко прижала к себе, как держат ребёнка, который вот-вот упадёт.

– Куда это все подевались?.. – бормотала она, больше себе, чем мне, следуя по коридору. – Ни одной живой души, а бедняжка тут на полу сидит…

Каждый шаг давался с трудом. Я висела на ней, как тряпичная кукла, и мне было мучительно стыдно. Эта женщина, имени которой я даже не знала, с которой ни разу не поздоровалась, тащила меня на себе, причитая и охая, будто я была её родной дочерью.

Она привела меня в гостиную. Просторная комната с большим панорамным окном, за которым догорали последние сумерки. Здесь стоял широкий мягкий диван, и горничная аккуратно усадила меня, придерживая за спину.

– Нужно раздеть тебя, милая, – сказала деловито, но мягко.

Я не сопротивлялась. Женщина осторожно стянула с меня кофту, затем брюки, оставив в одном нижнем белье. Движения были уверенными, но бережными. Она подложила подушку под голову, уложила меня на бок и накрыла тёплым пледом, который откуда-то достала за считанные секунды.

– Вот так, вот так… – приговаривала, заправляя края. – Лежи, не вставай.

– Спасибо… – выдавила я слабо. – Извините, за беспокойство.

– Никакого беспокойства, что ты!

Она погладила меня по голове.

– Мне бы лекарство… Голова раскалывается. И тошнит сильно…

Женщина покачала головой.

– Нельзя пока, тебя же вырвет сразу! Нужен врач. Я вызову, он быстро приедет. И воды принесу… Не шевелись!

Она ушла, а я осталась на диване, завёрнутая в плед, как в кокон. За панорамным окном мерцали огни красивого сада, и мне казалось, что я смотрю на него через толщу воды. Всё размытое, нечёткое, нереальное. Жар пульсировал в висках, и реальность начала сжиматься, как объектив, медленно уходящий из фокуса.

Я провалилась в поверхностный, рваный сон. Не сон даже, а забытьё, где всё путалось и мешалось. То мне казалось, что я снова сижу на полу кухни, то вдруг оказывалась в ресторане… Маргарита оценивающе смотрела на меня сверху вниз, а Кирилл целовал её