Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

боли и своеобразной романтики: «Было горько и обидно. Отчаяние и неистовая злоба доводила нас до бешенства. Смерть легче перенести, чем пережить такую минуту. <...> Все мы затаили в себе столько злобы, столько гнева, что придет время, хлынет он неудержимой волной и снесет всю накопившуюся за столетия гниль, очистит место для новой светлой жизни, полной радости и правды»560.

Зубелевич, встретившуюся с Егоровым через несколько дней после кронштадтской катастрофы, поразило его лицо: «...Вся сила и полнота чувства отражалась в глазах: и гнев, и ненависть, и жажда мести за поражение, за товарищей, которых приходилось покидать, и вера в будущее, твердая спокойная вера в себя, в свои силы, в свое назначение». По ее мнению, он ощущал себя мстителем за пролитую кровь своих собратьев по вооруженному выступлению561.

С такими настроениями Егоров и решил вступить в ЛБО. Фельдману он объяснил, что после всего происшедшего не в состоянии заниматься спокойной пропагандистской работой и только террор может удовлетворить его562.

Почему Егорова приняли в отряд? Ведь он участвовал в убийстве двух офицеров, виновных, по сути, лишь в том, что они оказались рядом с повстанцами. (Как мы помним, другому моряку, Андрею, убившему полицейского, в приеме в ЛБО отказали по моральным соображениям.) Конечно, были приняты во внимание деловые качества Егорова, о которых говорил Карл, предлагая его кандидатуру для осуществления акта над Павловым. Но была и другая причина — большое личное обаяние Егорова.

По свидетельству Зубелевич, Егорова любили и ценили все в отряде, включая, разумеется, и его главу: «...Знать его и не

любить было невозможно: простая крестьянская душа его, выросшая и окрепшая среди труда и природы, целиком гармонировала с ней; как природа, она была ясная, прямая, широкая, правдивая. <...> Этот уклад души, такой здоровый, красивый сам по себе, дополненный, одухотворенный и обогащенный могучей красивой идеей, производил впечатление чего-то цельного, органически сросшегося, а потому прочного и такого ясного...»563

Калашников пишет, что Егоров очень близко к сердцу принимал интересы, беды и нужды своего сословия. Необходимость передачи земли в руки мужиков была любимой темой его разговоров, причем на этот счет он рассуждал страстно, скрепляя свои доводы народными верованиями и поговорками. Не будучи серьезно образованным человеком, Егоров тем не менее обладал даром говорить просто и убедительно, тщательно продумывая каждую свою мысль. Калашников добавляет: «Николай поражал меня не только глубиной и ясностью своего ума, но и чудным характером; за всё время совместной с ним жизни я не заметил, чтобы он сердился; добродушная, светлая улыбка не покидала его лица»564.

Имелась у этого крестьянина и романтическая жилка, о чем уже говорилось ранее. Член ЛБО более позднего периода Е. А. Иванова приводит (со слов знавших Егорова) такое его выражение: «Жизнь так прекрасна, я так безумно люблю ее, и мне так больно глядеть, как ее коверкают, что я не могу жить»565.

Из близких родственников у Егорова была только любимая бабушка, которой он перед актом несколько раз принимался писать прощальное послание. Но оно как-то не писалось, и Егоров каждый раз бросал его раздосадованный. Так он это письмо и не написал566.

Гибель В. П. Павлова и Н. Егорова

Согласно воспоминаниям Фельдмана, к реализации намеченного плана убийства Павлова ЛБО приступил 17 или 18 декабря567. К тому времени Гуменский через члена военно-писарского

По нашему мнению, причиной отказа ЦК могло быть только недоверие к ЛБО как таковому. Ведь акт по Шереметову удался лишь наполовину, а дело Дубасова было с позором провалено. Вероятно, в ЦК не верили в возможность успеха нового предприятия. Но, конечно, во всём этом проявилось и чиновничье бездушие руководства ПСР: при нормальных товарищеских отношениях между людьми из ЛБО и ЦК такая ситуация не могла бы иметь место.

Итак, всё шло точно по заведенному механизму. Егоров каждый рабочий день в форме военного писаря с разносной книгой в руках и с двумя револьверами в карманах стоял у здания Главного интендантского управлении. Он ждал сигнала Гуменского, что Павлов вышел на прогулку. Однако семь дней569 прошли безрезультатно: трижды главный военный прокурор не выходил гулять, а еще четыре раза генерал-лейтенант — если Фельдман ничего не перепутал в своих воспоминаниях — заканчивал свой моцион в тот момент, когда боевик подходил ко входу во двор ГВСУ570.

Несмотря на все неудачи, Егоров не терял хладнокровия. Калашников, несколько раз провожавший террориста на акт, так описывал его душевное состояние:

«Он простился с самым дорогим для него в мире — с жизнью, подвел все итоги с ней. У него остался последний долг — честно выполнить „свое" дело.

Для остальной жизни он уже умер, он живет только для своего дела.

в его деталях. Он, как мать, родил его и любил материнской любовью. Он не мог уже представить себя вне этого дела»571.

Но каждый раз дело откладывалось. И, возвращаясь, Егоров, несмотря на неудачу, всегда был в веселом, приподнятом настроении, шутил, пел песни и говорил: «Я верю — он не уйдет!»572

Недалеко от зданий военных управлений на Мойке жили члены ЛБО Фельдман и его гражданская жена А. И. Карташёва. 25 декабря вечером к ним пришел Егоров. Обрадованные его приходом супруги напоили боевика чаем и оставили ночевать. На рассвете 26 декабря Фельдман и Карташёва расцеловались с Егоровым и пожелали ему успеха. Он взял разносную книгу, револьверы и военной походкой отправился на свой пост573.

В 9 часов утра Павлов вышел на прогулку в сад574. На нем была большая тяжелая шинель. Через несколько минут к полуоткрытым воротам, ведущим во двор, подошел военный писарь с разносной книгой, в которой было три пакета большого формата. К нему приблизился сторож и спросил, куда он идет. Писарь ответил, что у него важные бумаги, которые он непременно должен передать генерал-лейтенанту лично. Характерное солдатское лицо, безупречная форма и абсолютно естественная манера держаться вызывали полное доверие, и сторож открыл калитку и впустил писаря. Находившийся поблизости дворник также не обратил на пришедшего никакого внимания, настолько его облик был типичен для лиц, заходящих в управление.

Писарь прошел в сад и приблизился к главному военному прокурору на расстояние