Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский

Он оглядел меня с ног до головы, как оглядывают технику после аварии. — Ничего не поломали?

— Ничего.

— Комполка велел в лазарет сначала.

— Ну давай сходим…

— Соломон Маркович, злой как чёрт.

— Я тоже.

* * *

В санчасти пахло всё тем же — карболкой и лекарствами.

Соломон Маркович при моём появлении отложил перо, снял очки, протёр их, надел обратно и посмотрел на меня так, будто я лично испортил ему неделю.

— Вот он. Явился. — Он всплеснул пухлыми руками. — Товарищ Ковалёв, вы мне скажите одну вещь. Только честно, как больной врачу. Вам в детстве по голове не били?

— Не помню такого.

— Может падали с высоты неудачно?

— Нет.

— Ну зачем вы полезли в этот ТБ⁈

— Это секретные сведения. У вас есть допуск?

Доктора надо было поставить на место. Такие любят садится на голову пользуясь своей профессиональной незаменимостью.

— Раздевайтесь до пояса — военврач тяжело вздохнул — И сапоги снимите.

Мял он меня минут двадцать, обстоятельно, приговаривая все себе под нос. Полезная привычка. Впрочем, особист со мной бы не согласился.

Осмотрел руки, помял плечи, прошёлся по позвоночнику пальцами сверху донизу. Заставил наклониться вперёд, вбок, повернуться. Ощупал рёбра — тут я зашипел. Взял за стопу, покрутил, велел упереться, велел не упираться. Постучал молоточком по коленям. Осмотрел спину и сказал «мгм», и этот звук мне не понравился.

— Что там?

— Там красота, — сказал Соломон Маркович. — От лопаток до поясницы такие синячищи, что я в учебник можно. Вас чем возили, бороной?

— По пашне парашютом.

— Понятно. — Он повернул меня к свету. — Ну что я вам скажу, товарищ командир взвода. Позвоночник цел, рёбра целы, трещину я без рентгена не определю, а у нас его тут нет…

— Меня осмотрел фельдшер при авиаотряде…

— Ой! Да что могут понять эти коновалы!

Грубо…

— При трещине вы бы сейчас не разговаривали, вы бы стонали при каждом вздохе. Голеностоп потянут, правый, но не порван. Ушибы бедра и спины.

— Значит, здоров?

— Значит, вам повезло, — сказал он, глядя поверх очков. — Это разные вещи, молодой человек, запомните. Здоровье — это когда организм в порядке. А везение — это когда с восьмисот метров и всё ещё в порядке. — Он сел, придвинул журнал. — Денёк я вас у себя подержу.

— Товарищ военврач, у меня взвод…

— У вас взвод, у меня отчетность, — отрезал Соломон Маркович, обмакивая перо и делая запись в журнал. — Сутки под наблюдением. Потому что при таких ушибах бывает, что человек ходит-ходит, разговаривает, шутит, а потом падает, и оказывается, что у него внутри всё это время было внутренне кровотечение. Вы мне таким подарком быть не хотите?

— Не хочу.

— Вот и умница. Ложитесь во вторую палату, у окна.

* * *

Олейников с Гогоберидзе пришли через час, вместе.

Я сел на койке и приготовился к худшему — а худшего не случилось.

Оба были слегка навеселе, на удивление спокойны. Олейников даже не хмурился, а Шалва Ираклиевич вошёл со своей обычной тёплой улыбкой и сразу махнул рукой: сиди, сиди, не вскакивай.

— Ну? — сказал комполка. — Цел?

— Так точно, товарищ командир полка. Цел. Небольшое происшествие, а раздули на весь округ…

— Ты это брось, — перебил Олейников. — Не раздули, а как положено. Человек с восьмисот метров на запасном сел — это, Ковалёв, не баран чихнул.

— Обстановка сейчас какая, знаешь? — вступил Гогоберидзе, придвигая табурет и садясь напротив. Голос у него был мягкий, а глаза внимательные. — Бдительность нужна, дорогой. Скрытые троцкисты только и мечтают навредить: армии, промышленности, транспорту. Где не могут открыто — там вредят тихо. Одна деталь испорчена — и целый завод встал. Понимаешь?

— Понимаю.

— Вот поэтому и разбираемся. Не потому, что тебе не верим, а потому, что обязаны знать: случайность это или нет.

Составляли объяснительную целый час, спорили. Похоже, даже получили удовольствие от процесса, как все красиво оформить.

Шалва Ираклиевич писал сам — почерк у него оказался красивый, крупный, — а я диктовал и отвечал на вопросы. Вопросы были въедливые. Кто укладывал парашют. Сколько раз проверяли и при вас ли. Кто выдавал. Где хранились ранцы. Кто ещё имел доступ. Не было ли у вас с кем-нибудь на аэродроме конфликта. Не проявлял ли кто интереса к вашей персоне. Вы там впервые или бывали раньше, и кто знал заранее, что прыгать будете именно вы и именно в этот день. Взвод то ваш секретный, понимать надо!

На последнем я мысленно поёжился. Потому что заранее знали многие.

Про сержанта со шрамом я сказал ровно то, что и обещал: проверял при мне дважды, вслух проговаривая каждую операцию, и заставил восемь раз найти кольцо не глядя, чем и спас мне жизнь. Шалва записал слово в слово и хмыкнул.

— А перегиб этот на шланге, — спросил он под конец, — его нарочно сделать можно?

— Можно, — честно сказал я. — Только для этого надо знать, что делаешь. Пассатижами прижать через тряпку, чтобы следа не осталось, и обязательно там, где под чехлом не видно.

Я повторил разговоры в части десантуры, что слышал краем уха.

— То есть человек знающий…

— Знающий. Или ящик сверху поставили на складе. Вины на сержанте не вижу.

— Ладно, пусть будет ящик, — согласился Гогоберидзе и аккуратно промокнул написанное. — Вот мы и посмотрим, дорогой, ящик там или пассатижи.

— Для тебя последствий не будет, — прямо сказал Олейников, когда объяснительная была подписана. — Я в дивизию доложил лично. Комдив, между прочим, велел передать, что за успехами твоего взвода следит и рассчитывает увидеть скоро результат. Взвод экспериментальный, носятся с ним по приказам из Москвы…

Вот тут я и решил, что момент подходящий.

Лучше не будет: комполка в целом доволен, особист сыт объяснительной, а я лежу перед ними с ссадиной во всю спину — то есть в положении человека, которому неудобно отказать.

— Товарищ командир полка. Раз уж мы про результат и приказы из Москвы…. Разрешите доложить соображения по боевой подготовке взвода.

— Докладывай, — сказал Олейников, устраиваясь поудобнее.

— Мы уже месяц учимся. Самбо, подрывное дело, стрельба, автоматы, снайперы. Всё это хорошо, но это отдельные умения. Так у меня получится сорок