Марксизм и философия языка (Основные проблемы социологического метода в науке о языке) - Валентин Николаевич Волошинов

Beine und blätterte in seinem Notizbuch. Hanno Buddenbrock saß vornüber gebeugt und rang unter dem Tisch die Hände. Das B, der Buchstabe В war an der Reihe! Gleich würde sein Name ertönen, und er würde aufstehen und nicht eine Zeile wissen, und es würde einen Skandal geben, eine laute, schreckliche Katastrophe, so guter Laune der Ordinarius auch sein mochte… Die Sekunden dehnten sich martervoll. „Buddenbrock“… jetzt sagte er „Buddenbrock“…

„Edgar“ sagte Doktor Mantelsack…»

(ibid.).

Из этих примеров ясно, что несобственная прямая речь в немецком языке грамматически совершенно аналогична русской.

<Концепция Eugen’а Lerch’а (несобственная прямая речь как «Rede als Tatsache»)>

В том же 1914 году по вопросу о несобственной речи высказался Eugen Lerch (G.R.M., VI, S. 470). Несобственную прямую речь он определяет: «речь как факт» (Rede als Tatsache). Чужая речь передается этою формою так, как если бы ее содержание было фактом, сообщаемым самим автором. Сравнивая между собою прямую, косвенную и несобственную прямую речь с точки зрения той реальности, какая присуща их содержанию, Lerch приходит к выводу, что наиболее реальна несобственная прямая речь. Ей он отдает и стилистическое предпочтение перед косвенною речью по живости и конкретности впечатления. Таково определение Lerch’а.

<Концепция Lorck’а (несобственная прямая речь как «Erlebte Rede»)>

Подробное исследование несобственной прямой речи дал E. Lorck в 1921 г. в небольшой книге под заглавием: «Die „Erlebte Rede“». Книга посвящена Фосслеру. Lorck останавливается в ней подробно и на истории нашего вопроса.

Несобственную прямую речь Lorck определяет как «пережитую речь» («Erlebte Rede») в отличие от прямой речи как «сказанной речи» («Geprochene Rede») и косвенной – как «сообщенной» («Berichtete Rede»).

Lorck поясняет свое определение следующим образом. Допустим, Фауст произносит на сцене свой монолог:

«Habe nun, ach! Philosophie, Juristerei… durchaus studiert mit heißem Bemühn…»

То, что герой высказывает в первом лице, слушатель переживает в третьем:

«Faust hat nun, ach! Philosophie…»

И эта перестановка, совершающаяся в недрах самого воспринимающего переживания, стилистически приближает пережитую речь к рассказу.

Если теперь слушатель захочет передать другому, третьему, услышанную и пережитую им речь Фауста, то он приведет ее или дословно в прямой форме:

«Habe nun, ach! Philosophie…»

или же в косвенной:

«Faust, daß er leider…»

или:

«Er hat leider…»

Если же он сам для себя пожелает вызвать в своей душе живое впечатление пережитой сцены, то он вспомнит:

«Faust hat nun, ach, Philosophie…»

или же, так как дело идет о прошлых впечатлениях:

«Faust hatte nun, ach!»

<Учение Lorck’а о роли фантазии в языке>

Таким образом, несобственная прямая речь, по Lorck’у, является формой непосредственного изображения переживания чужой речи, живого впечатления от нее, поэтому она мало пригодна для передачи речи другому, третьему. Ведь при такой передаче утратится характер сообщения и покажется, будто человек говорит с самим собой или галлюцинирует. Отсюда понятно, что в разговорном языке она не употребляется и служит лишь целям художественного изображения. Здесь же ее стилистическое значение огромно.

В самом деле, для художника в процессе творчества образы его фантазий являются самою реальностью; он не только видит их, но и слышит. Он не заставляет их говорить (как в прямой речи), он слышит их говорящими. И это живое впечатление от как бы во сне услышанных голосов может быть непосредственно выражено только в форме несобственной прямой речи. Это – форма самой фантазии. Потому-то она и зазвучала впервые в сказочном мире Лафонтена, потому-то она и является излюбленным приемом таких художников, как Бальзак и особенно Флобер, способных совершенно погрузиться и забыться в созданном их фантазией мире.

И художник, употребляя эту форму, обращается тоже только к фантазии читателя. Он не стремится сообщить с ее помощью каких-либо фактов или содержания мышления, он хочет лишь непосредственно передать свои впечатления, пробудить в душе читателя живые образы и представления. Он обращается не к рассудку, но к воображению. Только с точки зрения рассуждающего и анализирующего рассудка в несобственной прямой речи говорит автор, для живой фантазии говорит герой. Фантазия – мать этой формы.

Основная идея Lorck’а, которую он развивает и в других своих работах[116], сводится к тому, что творческая роль в языке принадлежит не рассудку, а именно фантазии. Только уже созданные фантазией формы, готовые, застывшие и покинутые ее живой душой, поступают в распоряжение рассудка. Сам же он ничего не творит.

Язык, по Lorck’y, не готовое бытие (εργον), но вечное становление и живое событие (ενεργεια), он – не средство и не орудие для достижения посторонних целей, но живой организм, несущий в себе самом свою цель и в себе же осуществляющий ее. И эта творческая самодостаточность языка осуществляется языковой фантазией. Фантазия чувствует себя, в языке, как в своем родном жизненном элементе. Он для нее не средство, но плоть от плоти и кровь от крови. Она удовлетворяется самою игрою языка ради нее самой. Такой автор, как Bally, подходит к языку с точки зрения рассудка и поэтому не способен понять тех форм, которые еще живы в нем, в которых еще бьется пульс становления, которые еще не превратились в средство для рассудка. Поэтому Bally и не понял своеобразия несобственной прямой речи и, не найдя в ней логической однозначности, исключил ее из языка.

С точки зрения фантазии Lorck пытается понять и истолковать форму Imparfait в несобственной прямой речи. Lorck различает «Défini-Denkakte» и «Imparfait-Denkakte». Эти акты различаются не по своему мыслительному содержанию, а по самой форме своего свершения. При Défini наш взгляд направляется во-вне, в мир помышленных вещей и содержаний, при Imparfait – во-внутрь – в мир становящейся и слагающейся мысли.

«Défini-Denkakten» носят фактически-констатирующий характер, «Imparfait-Denkakten» – переживающий, впечатляющий характер. В них сама фантазия воссоздает живое прошлое.

Lorck анализирует следующий пример:

L’Irlande poussa un grand cri de soulagement, mais la Chambre des lords, six jours plus tard, repoussait le bill: Gladstone tombait

(Revue de d. Mondes, 1900, Mai, стр. 159).

Если, говорит Lorck, заменить оба Imparfait с помощью Défini, то мы весьма отчетливо ощутим разницу – Gladston tombait – окрашено в чувственный тон, между тем, как Gladston tomba – звучит, как сухое деловое осведомление. В первом случае мысль как бы медлит над своим предметом и над собой. Но то, что здесь наполняет сознание, – это не представление о падении Гладстона, но чувство