Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

Мне было ясно, что Глория так и не получила воздаяния за свою веру. Последние двадцать лет ее жизнь была чередой трагедий. Дело было не только в Винсе. В тот день она рассказала мне по телефону поистине ужасающую историю о его сестре. Дайана безвестно отсутствовала уже почти десять лет.

– Я знаю, ее убили, – поделилась Глория.

Она рассказала, что Дайана состояла в абьюзивных отношениях с неуравновешенным садистом из Мобила, штат Алабама. За год до суда над Винсом он насильно увез ее и жестоко избил, сломав несколько ребер и глазницу.

– Какой ужас, – сказал я.

– Вы еще всего не знаете, – тихо продолжила Глория. – Он позвонил мне, когда избивал ее, и заставил слушать. Мне было слышно, как моя девочка рыдает и зовет на помощь, а я ничего не могу с этим сделать. Как когда я разговаривала по телефону с Винсом в тюрьме и он рассказывал, что надзиратели его избивают. Только еще хуже, потому что с Винсом я хотя бы понимала, куда обращаться. А с Дайаной… я ведь даже не знала, где она.

В конце концов фэбээровцы нашли Дайану едва живой. Ей пришлось провести в больнице несколько недель, а ее бойфренд ударился в бега. Со временем его поймали и посадили. Но, в отличие от Дайаны, он был из богатой семьи, и родственники смогли обходными путями вытащить его из тюрьмы. Вскоре после этого его родители умерли, оставив сыну многомиллионное наследство.

– Как раз тогда она и пропала. Я ничего не слышала о ней вот уже девять лет, – закончила Глория.

– И поэтому она не пришла на суд, чтобы подтвердить показания Винса?

– Да. Все мои детки. Боже милостивый. Все мои так настрадались. Долтон от своих ненормальных мозгов. Дайана от этого своего. Винс от тюремщиков.

Разговор с Глорией заставил меня разозлиться. Не на нее саму, а на выпавший ей жребий. Я не могу изменить диагноз Винса, не могу ничего поделать ни с абьюзом Долтона, ни с исчезновением Дайаны. Но я могу помочь Винсу получить лечение и помощь, в которых он нуждался. Я могу, или хотя бы могу попытаться, стать тем, чем меня считает Глория: доказательством того, что в этом мире все же есть радость, справедливость и человечность.

– Мы вытащим его оттуда, – пообещал я Глории.

Но, повесив трубку, я то и дело задавал себе один и тот же вопрос: «Каким образом?»

Помощь пришла, откуда не ждали, – от Почтовой службы США. Через неделю в Кэйн-Крик начали приходить письма. Это были не восторженные отзывы о передаче. Речь в них шла о Винсе.

Люди спрашивали, как можно ему помочь. Спрашивали, по-прежнему ли он в тюрьме. Не стало ли ему лучше, и можно ли помочь ему деньгами. Они понимали, что с ним обошлись несправедливо, и печалились о нелепой жизни Долтона, погубленного болезнью, о которой он не знал.

Многие из этих писем воодушевляли меня. Люди, не смыслящие ни в медицине, ни в юриспруденции, спрашивали, могут ли чем-то помочь, существует ли фонд оплаты юридической помощи Винсу, куда можно пожертвовать деньги. Люди выражали желание навестить его в тюрьме.

Услышав рассказ о том, как вы помогли Винсу покончить с его многолетними муками, я была потрясена и смущена. Почти двадцать лет назад я стала медсестрой из-за горячего желания прилагать все усилия к тому, чтобы к проблемам других людей прислушивались без предрассудков и предвзятости. Есть ли возможность добровольно помочь вам в вашем деле?

Некоторые письма информировали. Врачи, занимавшиеся другими случаями болезни Хантингтона, делились советами относительно лечения. Ученые посвящали в подробности новейших лекарственных терапий. Юристы и врачи порицали систему, не отправившую тяжелобольного человека прямиком в больницу.

Доктор Гилмер, я работаю врачом общей практики и только что услышал о вас по радио. Ваша история – одно из величайших свидетельств ценности умения прислушаться. Мы, медики, насмехаемся над нравственностью, позволяя системе сажать за решетку психически больных людей. Мы способны на большее.

Некоторые из этих писем надрывали мне душу. Были письма от старых друзей Винса, которые ничего не знали о случившемся и впервые услышали об этом по радио. Писали однокашники Винса по медицинскому факультету и армейские сослуживцы. Они делились историями о его отзывчивости, доброте и бесшабашном чувстве юмора.

Мы с Винсом учились вместе на медицинском факультете. Я был потрясен, услышав эту историю. Все никак не могу полностью осмыслить это. Он был таким искренним, таким бескорыстным. Пожалуйста, дайте мне знать, если я могу ему чем-то помочь.

Были письма, причем немало, от людей, лично знакомых с тем, что такое нейродегенеративные заболевания.

Я только что прослушал выпуск радиопередачи «Настоящая Америка» и хочу поблагодарить вас. Пока слушал, все время вспоминал о моем отце. В 2007 году он непонятно как упал с лестницы, а месяц спустя его арестовали за хранение детской порнографии. Это стало шоком для всех родных, но с самого начала мне было ясно, что мы имеем дело не только с преступлением. Мои родители развелись, когда мне было четыре года, так что я рос без папы, но это никак не соответствовало всему, что я о нем знал. Суд счел, что он не представляет угрозы обществу, но все равно ему грозило от шести до десяти лет в федеральной тюрьме…

Никто не предположил, что ему нужно к неврологу. Я принялся доказывать суду, что перед ними нездоровый человек. Эксперт нашел его «симулянтом». Как только я услышал в вашей передаче про «симуляцию» Винса Гилмера, я понял, что речь пойдет о неврологическом расстройстве…

Я не врач, но предположил, что у него деменция с тельцами Леви. Эксперты сказали мне, что у них нет оснований считать, что отец ей страдает. К счастью, федеральное правосудие вершится медленно, и я смог показать отца неврологу, который согласился, что это может быть деменция, альцгеймер или хантингтон. С диагнозом я смог организовать ему государственную медпомощь и отложить вынесение приговора, а еще через год он умер.

Как вы знаете, тюрьмы не приспособлены для людей в таком положении, у судов нет возможности назначать альтернативные наказания, и НИ ОДИН из тех, с кем я разговаривал, ни с чем подобным никогда не сталкивался. Как могут все эти профессионалы из судебной системы не думать о введении