Пламенев. Книга I - Сергей Витальевич Карелин

не дал ему инициативы. Рванувшись вперед низким, стремительным движением, я попытался повторить тот маневр, что сработал с волком, обойти сбоку и запрыгнуть на спину, чтобы взять под контроль шею.

Но барсук был принципиально иным противником. Он не кидался в слепую лобовую атаку. Вместо этого он, стал вертеться на месте, как уродливый, свирепый волчок, все время подставляя мне грудь и голову, не подпуская к бокам или спине.

Его передние лапы с теми самыми кинжалами-когтями, каждый с палец длиной, молотили воздух короткими, хлесткими ударами, создавая перед его грудиной и животом смертоносный, непрерывный барьер. Свет луны серебрил эти движущиеся лезвия.

Первая попытка прорваться стоила мне глубокого, жгучего пореза на левом предплечье. Когти скользнули по коже, как по пергаменту, и я почувствовал, как плоть расходится, а следом приходит острая, яркая боль и тепло хлещущей крови.

Я отскочил и тут же едва успел отклонить корпус. Второй удар, более размашистый, прошелся по ребрам не пробив, но оставив на коже длинный багровый след, будто меня хлестнули раскаленным прутом.

Попробовал в следующий момент, когда его лапа на мгновение замерла в крайней точке замаха, схватить его за запястье. Мои пальцы сомкнулись на толстой лапе, покрытой жесткой шерстью и словно бронированной кожей.

Но он дернул ее назад и тут же попытался меня укусить. Пришлось отпустить.

Так я не выиграю. Он методично, не спеша, изрежет меня в клочья. Мелькнула мысль о бегстве, о поиске более слабой добычи — горячая и соблазнительная.

Но я отбросил ее, как отбрасываешь что-то ядовитое. Искать нового Зверя — это время, которого у Звездного, судя по его виду, просто не было. Терять час, может, два.

А потом еще тащить тушу издалека — это еще дольше и шумнее. И риск встретить что-то по пути. Нет. Нужно было заканчивать. Здесь. Сейчас. Ценой, которую придется заплатить.

Вспомнились слова Звездного о возросшей живучести, о прочности сосуда. Что ж, проверим на деле, что эта основа стоит.

Я снова ринулся вперед, оттолкнувшись ногами так, что комья земли полетели из-под пяток. Но на этот раз не пытался обойти, не искал хитрых путей. Я направился прямо на него, как таран.

И в последний момент, когда он с ревом разинул пасть, чтобы встретить меня, я подставил под укус левое плечо.

— Ну, давай же! — прохрипел сквозь стиснутые зубы. Больше себе, чем ему.

Инстинкт зверя сработал безотказно. Он вцепился. Боль, острая, оглушительная, лишившая на мгновение зрения, пронзила руку.

Я почувствовал, как те самые короткие, толстые клыки впиваются в мышцы, сжимаются, скребут по кости с отвратительным скрежетом. Казалось, челюсти вот-вот раздробят все.

Но я не отдернул руку. Не смог бы, даже если бы захотел — он держал мертвой хваткой. Наоборот, используя эту мгновенную привязку, я рванулся всем телом навстречу.

Моя правая рука, как клешня, впилась в его мускулистую, покрытую складками кожи шею. Пальцы какое-то время искали и в конце концов нашли впадину под челюстью — место, где пульсировала жизнь, — сжали изо всех сил, пережимая дыхательное горло и крупные сосуды.

Барсук забился в немой, дикой ярости. Он отпустил плечо — я почувствовал, как клыки, со скрежетом выходя из мяса, рвут его еще сильнее. Но теперь его свобода была ограничена моей хваткой на шее, к которой присоединилась и левая, пусть и травмированная, рука.

Его лапы обрушились на мою спину, на поясницу, на ноги. Я чувствовал каждый удар, от которых все тело и органы содрогались, будто от землетрясения. Когти впивались в плоть, оставляя глубокие, рваные канавы.

Это была чистая пытка. Каждый новый удар отзывался огненной волной по всему телу, заставлял темнеть в глазах, выжимал хриплый стон из перехваченного горла.

Но я держал. Я вцепился в его шею, как тисками, прижимаясь к его груди всем своим весом, чувствуя, как его дикие, панические рывки становятся все слабее, все менее координированными. Он сипло, натужно хрипел, пытаясь вдохнуть, бил все отчаяннее, но уже не так точно.

А мое тело, закаленное белым пламенем, выжженное и переплавленное, держалось. Кости, на которые приходились удары, ныли, гудели, но не ломались. Мышцы, рвущиеся под когтями, горели, но не отказывали. Они просто терпели.

Впитывали боль, как сухая земля впитывает воду, и продолжали выполнять свою функцию. Держать.

И наконец его удары, эти страшные таранные толчки, стали реже. Ослабели. Последний судорожный, уже почти беспомощный толчок — и огромное, тяжелое тело дрогнуло, обмякло, безвольно повиснув в моих окровавленных, дрожащих от напряжения руках.

Тело кричало от протеста, но я снова обхватил лапы барсука, закинув тушу на спину. Шерсть была жесткой, колючей, пропитанной запахом зверя и моей кровью.

Упираясь коленом во влажную землю, я встал и потащил. Мускулы на спине и плечах налились огнем, сухожилия затрещали. Туша содрогнулась, дрогнула и поползла по траве, оставляя за собой темную борозду.

Дальше было немного проще. Я пер ее, чувствуя, как горячая кровь с боков и плеча стекает по спине, заливает поясницу и заставляет штаны липнуть к ногам.

Каждые несколько сотен шагов я останавливался, выпускал из рук остывающие лапы, опирался о ближайший ствол и давал звону в ушах утихнуть, глотая воздух ртом. Все силы, все внимание было сконцентрировано на одном, не отпустить эту чертову тяжесть и не рухнуть самому.

До Берлоги, казалось, было полмира. Я продирался через заросли папоротника и малины, и барсук то и дело застревал в корнях, цеплялся когтями за валежник. Приходилось останавливаться, с силой высвобождать его, снова вцепляться в остывающее, скользкое от моей крови тело.

Руки уже почти не чувствовали жесткой шерсти — только онемение и глубокую ломоту в суставах. В какой-то момент я поскользнулся на слое мха, упал, и туша барсука всей своей массой навалилась сверху.

Боль в боку, где когти пробили мышцы, вспыхнула белым, ослепляющим огнем. Я лежал, глядя в землю, и сжимал зубы так, чтобы щелкало в висках — лишь бы не закричать. Потом медленно, с хрустом, как старик, вывернулся из-под тяжести, снова встал на четвереньки, отдышался и потащил дальше.

Когда наконец показался знакомый силуэт поваленного ясеня, я уже почти не видел ничего перед собой. Глаза застилала серая пелена усталости, ноги подкашивались, будто их подрубили. Я спихнул барсука в яму, потом — в пещеру.

— Я… принес, — только и хватило сил хрипло выдавить.

В Берлоге сидел Звездный. Он выглядел хуже, чем до моего ухода. Глаза ввалились еще глубже, стали похожи на два темных провала, кожа на скулах натянулась и отливала мертвенно-серым цветом.

Он сидел, склонившись набок,