Пламенев. Книга I - Сергей Витальевич Карелин

Уголок жесткого рта дрогнул в короткой, беззвучной усмешке. Он понял.

— Лучше показать. Подойди. Протяни руку.

Я сделал шаг, сократив расстояние между нами до вытянутой руки. Вытянул правую руку перед собой, ладонью к земле. Рука была твердой, устойчивой, без дрожи.

Звездный медленно, почти церемонно поднес свою левую ладонь под мое запястье. На его коже в центре ладони вспыхнуло оно — то самое белое, призрачное, холодное пламя, что я видел на туше волка. Оно не жгло, от него не исходило ни малейшего тепла, даже наоборот — веяло легким, неестественным холодком, как от гладкого камня в глубине пещеры. Оно было красивым и пугающим.

Но в тот миг, когда верхний край этого холодного сияния коснулся моей кожи, в руку впилась боль. Не жгучая, как от огня, не режущая, как от ножа. Чистая, неопределенная, всеобъемлющая агония.

Будто все нервы, все жилы, все мельчайшие волокна в моей руке одновременно выдернули из тела, скрутили в тугой жгут и пропустили через раскаленный добела пресс. Боль была настолько острой и неожиданной, что я застонал — коротко, хрипло, не в силах сдержаться.

Рука дернулась в судорожной попытке избежать пламени, но Звездный убрал его так же быстро и резко, как и вызвал. Свет погас, оставив после себя лишь темные пятна в глазах и пульсирующее, леденящее эхо боли, застрявшее глубоко в кости.

— Вот так, — его голос прозвучал ровно, без тени сожаления или злорадства. Просто констатация. — Только не в руке. Во всем теле. Сразу. От макушки до пят. Одновременно.

Я отшатнулся, инстинктивно прижимая онемевшее запястье к груди. Кожа там была холодной на ощупь, без ожога, без повреждений. Но внутри все еще гудело и ныло.

— А насколько… — я сглотнул, заставив голос звучать тверже, — насколько сильнее я стану после этого? Что это даст, кроме боли?

— Не знаю, — честно ответил он. — Возможно, физически — не сильно. Мое Пламя Духа… оно не для накачки мышц. Но оно может выжечь из тебя все лишнее. Все шлаки, накопленные с пищей и дыханием. Все природные искажения, с которыми ты родился. Все слабые, больные места, что тянут энергию впустую. Оно очистит сосуд. Сделает его… идеальным для наполнения. Сразу ты можешь и не заметить разницы. Но в будущем освоение Духа станет для тебя намного легче, а шаги, которые будешь делать на этом пути — шире. Дорога, по которой другие идут, спотыкаясь, для тебя станет мощеным проспектом.

Я смотрел на него, все еще чувствуя отголоски боли в запястье, представляя ее, умноженную на все тело. Но вопрос в моей голове уже имел ответ. Еще до того, как Звездный показал пламя.

Даже если бы он прямо сказал, что шанс выжить — один из ста, а шанс получить хоть что-то — один из тысячи, я б согласился. Спрашивал просто из любопытства. Чтобы знать, на что именно иду. Чтобы картина была полной.

— Я согласен, — голос мой прозвучал спокойно, ровно, без дрожи. Во мне не осталось места для сомнений. — Делай.

Глава 15

Звездный громко, почти радостно рассмеялся. Звук был непривычным. Не презрительным и не холодным, а каким-то… одобрительно-жестоким.

— Отлично! Прямой ответ. Без слюней. Тогда теперь — главное лакомство. Последнее.

Он указал пальцем на оставшийся завернутым в лист орган — мозг.

— В нем — квинтэссенция. Он питательнее сердца в разы. Это сгусток самой сути Зверя, его инстинктов, его дикой силы. Если бы ты попробовал проглотить его, не завершив круг восьми поз, то сгорел бы изнутри за считаные секунды, как сухой лист. Сейчас у тебя есть шанс. Энергия мозга станет топливом. Не для тебя — для моего Пламени. Оно возьмет эту силу и использует ее, чтобы выжечь в тебе всю грязь, все искажения, все слабые точки. Дотла. До чистого основания.

Я просто кивнул, не тратя времени на слова или раздумья. Решение уже было принято.

Развернул грубый лист. Мозг лежал там — скользкий, студенистый, серо-розовый ком, испещренный темными прожилками сосудов. От него исходил сладковато-металлический запах.

Схватил его обеими руками — холодная упругая масса проскальзывала между пальцами — и впился в него зубами. Вкус был странным и отталкивающим. Маслянистым, горьким, с привкусом старой меди и чего-то незнакомого, острого.

Я не жевал, а скорее разрывал его на куски и залпом глотал, чувствуя, как по пищеводу стекает неприятная холодная слизь. Проглотил все до последнего кусочка. Желудок сжался спазмом, но тут же утих, охваченный нарастающим внутренним холодком.

— Теперь! — скомандовал Звездный, и в его голосе не было привычной насмешки, только концентрация. — Цикл! С первой по восьмую. И снова. Бесконечно! Не останавливайся!

Я встал в первую позу. И понесся. Тело, уже натренированное тысячами повторений, летело по знакомому маршруту почти без участия разума. Первая, вторая, третья…

Но на этот раз энергия, поднявшаяся из желудка, была иной. Не взрывной, не жгучей, как от сердца. Она поднялась густой, тягучей волной. Она не заполняла — она затапливала.

Каждую клетку, каждый мускул — тяжелой, инертной, сырой силой. Я чувствовал, как становлюсь… плотнее. Как будто моя плоть превращалась в камень, но камень живой, насыщенный дикой, необузданной мощью.

Звездный поднес раскрытую ладонь ко мне. Белое пламя вспыхнуло на ней — маленькое и сконцентрированное. Затем он сделал резкий, отбрасывающий пасс, будто швырнул невидимый снаряд.

Пламя перекинулось с его ладони на меня. Не языком, а целой пеленой. Оно охватило меня всего, с головы до пят, окутав сияющим, призрачным саваном.

Сначала я ничего не чувствовал. Вообще ничего. Пламя лизало мою кожу, как безразличный призрак, не причиняя ни малейшего вреда, не давая ни тепла, ни холода.

Я видел его свет — ослепительно-белый, чистый. Я продолжал двигаться, переходя к пятой, потом к шестой позе. Энергия мозга клокотала внутри, тяжелая и неудобная.

А потом пламя проникло внутрь. Не через ожог, не через поры. Оно просто… оказалось там. Будто его и не было снаружи.

И боль — та самая абсолютная, абстрактная агония, что я мельком ощутил в запястье, — обрушилась на меня отовсюду. Одновременно. На каждый сантиметр кожи, каждый мускул, каждую кость, каждый нерв, каждый внутренний орган.

Она была везде. Она была всем. Она не имела источника, она была самой тканью моего бытия в этот миг.

Я закричал. Или попытался. Звук застрял где-то глубоко в горле, задавленный невыносимым, всесокрушающим напряжением, которое сковало диафрагму.

Мое тело дергалось, совершая движения поз, но теперь это были