Пламенев. Книга I - Сергей Витальевич Карелин

Я стиснул зубы так, что в висках застучало, а в ушах поднялся высокий, пронзительный звон. Думал, что знаю, что такое боль, после сердца Зверя. Я ничего не знал.

Но не останавливался. Седьмая поза. Восьмая — я втолкнул себя в нее через слой сплошной агонии, чувствуя, как кости скрипят под напором. Теперь зеркально. И снова первая.

Круг замкнулся, но это не принесло никакого облегчения. Наоборот. Боль только нарастала, смешиваясь и переплетаясь с чудовищной, густой энергией мозга, которая теперь горела внутри меня этим самым белым огнем Звездного.

Я был печью. Я был топливом. Я был тиглем, в котором что-то переплавлялось с немыслимой жестокостью. И все, что оставалось моему сознанию, — цепляться за одно — продолжать двигаться. Следующая поза. Еще одна. Еще круг.

Боль заполнила все, как вода заполняет тонущий корабль, вытеснив мысли, память, даже ощущение собственного тела. Я больше не чувствовал рук, ног, головы — не чувствовал их как части себя.

Существовал только всепоглощающий, беззвучный огонь, который пожирал меня изнутри с методичной, безжалостной тщательностью. Мое тело продолжало двигаться, но это было уже не осознанное действие, не волевое усилие.

Это была глубокая, дремучая мышечная память. Я наблюдал за этими движениями со стороны, как за чем-то отдельным, не связанным со мной.

Весь внешний мир — стены пещеры, тусклый свет, тень Звездного — схлопнулся и исчез. Он сузился до белого, ревущего шума чистой агонии в моей голове, до ровного, низкого гула, который я слышал не ушами, а чем-то иным, будто само пламя Звездного звучало на своей собственной, невыносимой частоте. Этот гул заполнял все.

Постепенно даже это начало теряться. Я начал проваливаться. Не в обморок, а в нечто иное, похожее на тяжелый, болезненный сон наяву, на глубокую и мучительную медитацию, куда меня затягивало против воли.

Последние клочья мыслей — страх, решимость, даже простое желание выжить — угасли. Осталось только чистое, нефильтрованное ощущение. Боль. И огонь. Они перестали быть разными вещами, слившись в одно целое — болезненный свет, светящуюся боль.

И тогда в этой белой, беззвучной, болезненной пустоте я начал замечать вспышки. Сначала редкие, потом чаще. Мириады крошечных, ослепительных искр, которые вспыхивали и гасли в разных точках моего… Я.

Не тела, а того, что сейчас ощущалось как «я». Они были похожи на далекие холодные звезды в кромешной тьме, но каждая приносила с собой мельчайший, едва уловимый щелчок — не звук, а скорее вибрацию. И с каждым таким щелчком приходило крошечное, точечное облегчение.

Не уменьшение общей боли, а ощущение, будто какая-то невидимая, вросшая в самое нутро заноза, о существовании которой я даже не подозревал, вдруг исчезала. А на ее месте оставалась… чистота.

Я не понимал, что это. Мой разум, сожженный дотла, был не способен ни на анализ, ни на формулировку вопросов. Он мог только пассивно наблюдать.

И я просто наблюдал, как белое пламя Звездного работает внутри меня, выжигая те самые «грязь, шлаки и искажения», о которых он говорил. Каждая искра была чьей-то смертью. Смертью слабости, смертью порока, смертью какого-то врожденного изъяна.

Постепенно и это пассивное наблюдение стало расплываться, терять четкость. Сознание, потеряв последнюю точку опоры, окончательно отплыло в белое море.

Я перестал быть наблюдателем. Стал самим процессом. Последнее, что успело мелькнуть в угасающем сознании, — это всепоглощающая, абсолютная белизна.

Граница окончательно стерлась. Я перестал быть. Не стало Саши, не стало боли, не стало воспоминаний о деревне, о Звездном, о волке и волчице.

Осталось только белое пламя. Гуляющее, очищающее, безликое. И в этой окончательной, беззвучной гибели «я» была странная, непостижимая завершенность.

* * *

Я открыл глаза и увидел над собой знакомый темный земляной потолок пещеры. Лежал я на голой, прохладной земле. Тело было необычайно тяжелым, будто налитым жидким свинцом — каждая конечность весила как минимум центнер.

Но при этом внутри чувствовалась звенящая пустота. Не слабость, а скорее… освобождение от чего-то, что всегда давило изнутри. Я медленно, с тихим скрипом в суставах, которые звучали теперь по-другому — четко и сухо, — поднялся, опираясь на ладонь.

Земля под пальцами была шершавой, и я чувствовал мельчайшие песчинки, их форму и температуру, как никогда раньше.

Огляделся. В пещере царила кромешная темнота, лишь несколько тонких лучей холодного света пробивалось сверху, через щели.

Но я видел. Не просто различал очертания. Видел все до мельчайших, невероятных деталей. Каждую трещину в глиняной стене, ее глубину и изгиб. Каждый камешек на полу, его цвет и текстуру. Пылинки, кружащие в луче света.

Я видел так же четко и ясно, как в самый яркий полдень. Зрение было не просто острым, а всеобъемлющим, цепким, не требующим усилий.

Потом до меня дошло, и внутри все похолодело. Звездный начал очищение утром. После завтрака.

А сейчас сквозь щели лился серебристый свет луны. За стенами пещеры была глубокая ночь. Я пролежал без сознания, в том белом небытии, почти целые сутки.

Встав на ноги, понял, что мир вокруг физически «просел». Потолок пещеры оказался чуть ближе, чем помнилось. Я оглядел свое тело. Рубаха давно превратилась в полнейшие лохмотья, так что я ее не носил, но штаны явно стали коротки. Да и не заметить мускулатуры, мощнее которой я видел только у Митрия-сотника, было довольно сложно. Но важнее были не мускулы и не рост.

Я сделал шаг. И ощутил невероятную, непривычную легкость. Не в мышцах — они ныли глухой, приятной усталостью, как после хорошей тренировки. Легкость была в самой плоти.

В костях, будто они стали полыми и прочными одновременно. В голове мысли текли быстро, ясно, без привычной усталости, которая сопровождала меня почти все время из-за постоянного труда и не самой сытной еды. Как воздух после грозы.

Как и говорил Звездный, я не чувствовал, что стал во много раз сильнее в плане грубой силы. Скорее новые, выточенные мышцы обрели просто более взрывную мощь, исчезла какая-то несогласованность между телом и разумом.

К тому же теперь мне потребуется куда больше времени, чтобы устать по-настоящему. Я стал крепче. Выносливее. Надежнее.

Вскарабкался по грубо вырубленным в стене уступам в саму Берлогу. Воздух там был спертым, пахло пеплом и чем-то выгоревшим.

Звездный сидел на своем потертом коврике из шкур, в позе, в которой, кажется, не двигался все это время. Но его вид заставил мое сердце сжаться резкой, колющей болью.

За последние дни, пока мы вдвоем поедали волка, он