Дочь самурая. Воспоминания - Эцу Инагаки Сугимото

просьбу, а также сказал, что его доверенный слуга будет сопровождать отца до последнего часа. Поклонившись и обменявшись формальными любезностями, эти два человека, знавшие и уважавшие друг друга, расстались без единого слова. Американцу это может показаться слишком чопорным, но такова была манера самураев, и каждый из них сердцем слышал другого.

И вот роковой час настал. Отец был старшим по рангу среди семи человек, ожидавших этой полуночи, поэтому он, одетый в свое погребальное кимоно, вложив всю гордость веков в свою осанку, первым пошел к храму. Когда он ступил за ограду, там его уже ждали остальные узники — молча, в белых одеждах. Среди них был ребенок, за ним стоял сопровождающий. Отец, едва взглянув, узнал серое лицо и напряженные глаза Миното, опекуна своего маленького сына.

Ребенок сделал движение, почти незаметное, едва ли сильнее пробежавшей дрожи. Миното вцепился в рукава мальчика. Отец пошел дальше. Дрожь прошла, мальчик сидел прямо, глядя вперед. Это был мой брат.

О, кем бы он ни стал в этом новом, незнакомом для него мире, там, в своем привычном мире — в мире, который достался ему по наследству, — он был самураем! Отец занял свое место спокойно и гордо, с высоко поднятой головой и устремленными вперед, ничего не видящими глазами. Но в душе… О, почему наш Бог, которого он не знал, не пожалел его…

Я вцепилась в широкий воротник старого армейского мундира и спрятала расстроенное лицо в его складках, ибо я потеряла свой самурайский дух. Америка оказалась столь добра ко мне, что я размякла и моя самурайская выдержка покинула меня. Я почувствовала руку матушки на своем плече, но не посмела поднять голову и опозорить отца, ибо на глазах его малодушной дочери выступили слезы.

— О, моя девочка! Моя дорогая девочка! Но он же не умер! Не умер!

Я подняла голову, но не вытерла глаза.

— Война закончилась, и новое правительство помиловало всех политических заключенных, — сказала я, успокаиваясь. — Решение уже было известно чиновникам, гонцы были в пути, но пока они не прибыли, приказы должны были исполняться.

— Да, я слышала, что такое нередко случалось в старые времена, когда сообщения доставляли гонцы на лошадях, — грустно произнесла матушка. — В этом никто не виноват. Если бы законы менялись на основании слухов, то вся страна руководствовалась бы одними догадками. А так не должно быть! Так нельзя!

Я удивленно взглянула на матушку: с покрасневшими щеками и затуманенным взором она крепко сжимала лежащий на ее коленях мундир и смотрела прямо на меня.

— Все-таки наши страны больше похожи, чем кажется, — сказала она после паузы. — Эцу, твоя старая няня была права, когда говорила, что Земля плоская, а ты просто находишься на другой стороне тарелки — вроде бы не далеко, но другого края не видно.

Мы обе улыбнулись, но губы матушки дрожали. Она нежно обняла меня, и с тех самых пор я полюбила ее.

Еще одним «столпом памяти» в моей американской жизни стал день, когда я принимала гостей из литературного клуба. Матушка состояла в литературном обществе, члены которого изучали разные страны и писали о них очерки. Собрания проходили на дому у участников клуба. Ранним утром того самого дня, когда наступила очередь матушки принимать гостей, пришла телеграмма, в которой давняя подруга звала ее приехать на вокзал, так как проезжала поездом через наш город. Матушка предполагала вернуться к концу собрания и попросила меня подготовить комнату и встретить гостей, что застало меня врасплох.

— Тебе не о чем беспокоиться, — сказал Мацуо, собиравшийся на работу. — Я слышал, как матушка велела Уильяму принести еще стульев сверху. Нужно только проследить, чтобы он расставил их рядами, как в церкви. К тому же Клара знает, что нужно делать.

— Но матушка хотела, чтобы были цветы, она говорила что-то про маленький столик для председателя и… о, еще нужно отодвинуть рояль! Матушка так велела. О, лучше бы она была здесь!

От искренней тревоги и страха я расплакалась.

— Не делай из мухи слона! Клара все устроит, — и Мацуо заторопился из дома, махнув рукой соседу, который ожидал его в коляске у железных ворот.

Умом я понимала, что муж прав, ведь Клара убрала комнаты накануне, и все главное уже сделано, но тем не менее я чувствовала себя беспомощной. В самый разгар своих страданий я увидела, что по дорожке вдоль лужайки идет наша пожилая соседка, которая иногда заходила к нам поболтать с матушкой. Я выбежала и, радушно поприветствовав и пригласив ее в дом, спросила совета.

— Рояль не мешает, — невозмутимо сказала соседка, — комната достаточно просторная, даже если придут все. Вам не нужно ничего делать, разве что поставить побольше стульев. Но, — она окинула взглядом пространство гостиной, кружевные занавески и массивное зеркало в золоченой раме, — без стола в середине комнаты стало как-то пусто. Почему бы вам не расставить здесь ваши японские вещицы, которые вы храните наверху? Они прекрасно дополнили бы интерьер.

Когда соседка ушла, я принесла несколько японских сувениров и разместила их по свободным местам. Затем вставила в вазу несколько ирисов в соответствии со строгим каноном японской цветочной традиции и отступила назад, чтобы полюбоваться.

Медленно обведя глазами комнату, я поняла: что-то не так. Японские украшения были редкой изящной работы, ваза с цветами выглядела весьма элегантно, но по какой-то причине никогда еще матушкина гостиная не выглядела столь непривлекательно. Взгляд мой упал на маленькую бронзовую подставку для благовоний, подаренную мне в детстве кем-то из детей Тоды для моего праздничного кукольного набора. На американской книжной полке вещь смотрелась странно, а когда, подняв глаза, я увидела над ней гравированного танцующего фавна, то чуть ли не в истерике схватила подставку. С быстротой молнии мое сознание перенеслось в прохладные светлые комнаты нашего дома в Нагаоке, к немногочисленным украшениям, каждое из которых находилось на своем месте. Тут я поняла, в чем дело. Мои японские сокровища выглядели бы прекрасно в соответствующей им обстановке, но здесь они терялись и совсем не добавляли привлекательности величественному залу. Здесь это были лишь чудные, гротескные диковинки. Поспешно убрав их и отнеся на кухню вазу с ирисами, я побежала в поле за конюшней, чтобы набрать там охапку маргариток и красивых трав. Вскоре все вазы в доме, независимо от формы и цвета, были заполнены свежими полевыми цветами. Теперь комната выглядела восхитительно и прекрасно гармонировала с зелеными волнами лужайки, простирающейся до серой каменной стены.

— Западу — западное, а Востоку — восточное, — промолвила я, со вздохом облегчения падая на диван. — Пожалуй,