Там леший бродит 3 - Игорь Николаевич Конычев

— Ну так будь, — легко согласился я, чем заслужил одобрительный писк Дуси.

— А ты тут как? — недоверчиво спросил Кузьмич. — Не пропадёшь?

Я сделал вид, что задумался, но потом с улыбкой ответил:

— Да вроде не планировал.

— Ладно, — судя по тону, такой ответ домового не шибко-то удовлетворил, но спорить, вопреки своему обыкновению, он не стал. Далеко не последнюю роль в этом сыграла кикимора, которая теперь не сводила с Кузьмича обожающего взгляда. Старик понимал, что обратного пути у него попросту нет, и Дуся не отстанет, пока не получит обещанного. Ещё раз вздохнув, домовой поглядел на неё. — Скарб какой в путь-дорожку собирать будешь?

Дуся замотала головой из стороны в сторону столь рьяно, что едва не потеряла равновесие.

— Ох, дурная, — Кузьмич даже глаза прикрыл, лишь бы не видеть, как кикимора изо всех сил старается стоять ровно. Подойдя к ней, домовой схватил Дусю за руку и оба исчезли.

Бусинка подняла голову с лавки и заспанно огляделась.

— Всё веселье пропустила, — сообщил я ей.

Кошка зевнула, потянулась, и опять уснула. Где-то на лестнице сладко зевнул её пушистый коллега. В прошлой жизни мне не доводилось полноценно наблюдать за манулами. Но, насколько я мог судить сейчас, Ганя и Бусинка большую часть времени держались друг от друга подальше, воссоединяясь лишь ненадолго, после чего вновь разбредались по комнатам. Ладили они при этом хорошо, не ссорились и уж тем более не дрались, просто уважали личное пространство друг друга и не докучали по пустякам. А раз им обоим комфортно, то и мне вмешиваться нет нужды.

Пройдя по кухне туда-сюда, я осознал, что находиться в пустом и тихом доме теперь как-то непривычно. Вот уж не подумал бы, что мне будет не хватать суеты. Хотя уже завтра всë вернётся на круги своя, а сегодня можно хорошенько осмыслить разговор с Крачуном и подумать, как быть дальше.

Воспоминания о Подземном мире заставили меня поморщиться — в носу всë ещё витал едва уловимый сладковатый запах тлена, а кожу неприятно холодило дыхание смерти. Ощущалось всë это так, словно царство мëртвых не желало выпускать меня из своих цепких объятий.

К счастью, у меня имелся отличный способ вновь почувствовать себя живым — банька! Попарюсь, очищу и тело, и разум, а там подумаю и о делах насущных. Но сначала хорошо бы перекусить.

Подойдя к спуску в подпол, я крикнул Ваське, чтобы топил баню, а сам вернулся на кухню. Стоило одной тарелке задеть другую, как рядом со мной тут же материализовался вечно голодный Пирожок. Он смотрел на меня самым честным и преданным взглядом не евшего недели две пса. Хотя на деле кормили его добротно и исправно, но, по-мнению самого Пирожка, недостаточно. Глухо гавкнув, он шевельнул обрубком хвоста и ткнулся носом в мою руку.

— Растолстеешь, — сказал я псу, но тот лишь фыркнул показывая, что подобные проблемы его мало интересуют.

Порывшись в запасах, я обнаружил мясную похлёбку и хлеб. Судя по запаху и виду, приготовил их Кузьмич сегодня. Похлёбка так и вовсё ещё теплая. Полностью удовлетворившись найденным, я закончил поиски и стал накрывать на стол, не забыв выдать Пирожку кусочек мясца. Пёс проглотил его в мгновение ока и даже не пытаясь прожевать, после чего вновь выжидающе уставился на меня.

— Ты не обнаглел случаем? — поинтересовался я, глядя в просящие собачьи глаза.

Пирожок тихо гавкнул, мол, нет, не обнаглел. А я поймал себя на мысли, что сам приучил пса к такому поведению. Хотел, чтобы он побыстрее пообвыкся и набрал недостающий вес, а в итоге избаловал собаку дальше некуда. Знал же, что в воспитании пса следует быть максимально последовательным: если нельзя, то никак нельзя. Поначалу-то Пирожок и не попрошайничал вовсе, а, стоило получить один единственный кусок, как он живо смекнул, что начинается лотерея и если сейчас «нельзя», то в другой раз может быть уже «льзя». Эх, момент упущен…

— Но разве это плохо? — спросил я у пса, скармливая ему ещё один кусочек.

Судя по аппетитному чавканью и счастливому взгляду, Пирожок ничего плохого вокруг не видел и жил свою лучшую жизнь. А ведь именно этого я для него и хотел. Но баловать всё равно нужно в меру.

— А теперь иди на место, — строго велел я, и пёс послушался, удалившись в коридор, где любил спать под лестницей, чтобы контролировать входную дверь. Отрабатывает, стало быть, дополнительную пайку. Молодец.

Закончив с едой не так быстро, как Пирожок, но тоже довольно скоро, я убрал со стола и спустился в подпол. Банник уже вовсю распаривал печку. Благодаря своим способностям, этот дух мог подготовить баню куда быстрее, чем обычный человек, чем я совершенно беззастенчиво пользовался.

— Угощайся, Васька, — я поставил на столик неподалёку корзинку с едой, которую набрал на кухне, а сам нырнул в погребок, чтобы вернуться с бутылкой хреновухи. Внутри весело булькала мутная холодная жидкость, которую хотелось с кем-то разделить, так что на обратном пути я приблизился к подземной реке и позвал. — Богуш, как насчет баньки?

Вода тут же запузырилась, и на её поверхности появилось одутловатое лицо Водяного. Выглядел он заспанным, но бодрился прямо на глазах.

— Это я завсегда! — пробулькал мой добрый друг, выбираясь на сушу и облизывая толстые губы. — Гляжу, ты и угощение приготовил, — внимательный взгляд водяного первым делом оценил корзинку на столе.

— А как же? — я криво усмехнулся и продемонстрировал Богушу бутылку хреновухи.

Остатки его сна мгновенно рассеялись. Подняв указательный палец, водяной жестом попросил меня подождать и скрылся в реке. К тому моменту, когда я закончил накрывать на стол, Богуш вернулся с двумя пузатыми, как и он сам, мехами и нанизанной на нитку вяленой рыбой.

— С пива начнём, — безапелляционно заявил он, потрясая мехами. — Мне родич морской подарил, надо опробовать!

— Давай опробуем, — я бросил ему бутылку хреновухи, и Богуш легко поймал её, понял всё без слов и притопил в холодной воде подземной реки, после чего притопал к столу и плюхнулся на скамейку с протяжным вздохом.

— Устал я что-то, — сообщил мне он, взглядом ища кружки. Таковых на столе не оказалось, так что пришлось мне сходить за ними наверх.

— Чего устал-то? — продолжил я затихший было разговор.

— Да вот сам не пойму,