Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Она не ждала, что я скажу «вы правы». Это было видно.

— Я всё равно письмо не заберу, — предупредила она.

— И не забирайте.

— Чего?

— Не забирайте, — повторил я. — Вам его писать было тяжело, я по формулировкам вижу. Забирать будет ещё тяжелее, а вы себя за это потом будете есть. Пусть лежит. Приедут — я всё покажу.

Она посмотрела на меня подозрительно, поискала подвох, не нашла и рассердилась именно поэтому.

— Хитрый вы.

— Хозяйственный.

— Одно и то же.

Второй человек за неделю. Может, они и правы.

Она уже взялась за ручку двери, когда сзади, из коридора, донёсся голос Вити — не мне, а кому-то из мелких, взахлёб, с той интонацией, которую я в обеих жизнях считал главным своим показателем:

— … а слониха его хоботом, во, через решётку, потому что её заперли, а он маленький ещё…

Нина Фёдоровна закрыла глаза на секунду.

— В следующее воскресенье что будет? — спросила она, не оборачиваясь.

— «Пиноккио».

— Это как «Буратино»?

— Как «Буратино», только без классовой борьбы.

— Он там тоже плачет?

— Там хуже. Там отец его ищет.

Она постояла ещё немного.

— Двадцать копеек я вам дам, — сказала она. — Я не за подачками хожу.

И вышла.

Вечером я сел за тетрадь.

Слева, в приходе, воскресенье выглядело так: восемь рублей сорок копеек выручки, минус доля аренды, минус свет, минус плёнка, минус три с половиной часа. По бухгалтерии — минус рубль двенадцать.

Второй раз за три месяца у меня получился сеанс с отрицательным результатом, и второй раз я записал цифру честно, как есть.

Справа, на странице рисков, я вычеркнул слово «родители».

Не потому, что риск исчез. Он никуда не делся: таких, как Нина Федоровна, в городе полно, и каждая из них имеет полное право на своё письмо. Я вычеркнул его потому, что он перестал быть риском и стал работой — а работу в графе «риски» не держат, её держат в расписании.

Расписание с сегодняшнего дня выглядело так: воскресенье одиннадцать — дети, вторник через раз — киноклуб Аркадия Ильича, среда, пятница, суббота с семи — зал, с шестнадцати лет, два сеанса.

Пять дней из семи. Комната шесть на девять метров работала теперь больше, чем работал я на заводе, и приносила меньше, чем могла бы, если бы я гнал по ней один только «Коммандо».

Я посмотрел на это расписание и остался доволен.

Потом перевернул страницу назад и посмотрел на строчку, которая стояла там с декабря и которую вычеркнуть было нечем: «спортивные, тот берег» — и знак вопроса.

Знак вопроса за три месяца не изменился ни на волос.

Глава 18

В понедельник утром в красный уголок постучали. Скрипнув стулом, я пошел открывать.

За дверью стоял участковый.

Шинель, планшет под мышкой, шапка в руке — снял ещё в коридоре, что говорило о человеке больше, чем сказали бы полчаса разговора. Лет тридцати пяти, лицо усталое и незлое, с той складкой у рта, которая появляется у людей, весь рабочий день выслушивающих чужие претензии друг к другу.

— Старший лейтенант Сомов. Ваш участковый.

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант. Фомин. Проходите.

Он прошёл и остановился на середине комнаты — не глазея, а осматриваясь, как осматривается человек, которому здесь работать. Посмотрел на двадцать восемь стульев в пять рядов. На проход. На шторы. На «Рубин» и подставку Толика. На ведро с песком у двери.

Потом достал из планшета бумагу.

— Заявление гражданки Тарасовой. Читать вам не буду, вы её содержание, я так понимаю, уже знаете.

— Знаю.

— Откуда?

— Она сама приходила. В воскресенье.

Сомов кивнул. Он не удивился, и это было первое, что мне в нём понравилось: человек не строил из себя следствие.

— Значит, так, — сказал он. — Я обязан проверить и обязан написать. Написать я напишу в любом случае, вопрос только что. Вы мне сейчас начнёте объяснять, что вы тут не то, чем кажетесь. Не надо объяснять, вы лучше показывайте.

Я показывал сорок минут.

Начал с прохода — метр двадцать, промерил при нём складным метром, который держал в шкафчике специально. Показал, что дверь открывается наружу и что вторая створка не заклинена, потому что я снял с неё шпингалет и выбросил ещё в ноябре. Показал ведро с песком и объяснил, зачем оно у двери, а не в углу.

Показал розетку на керамике и посчитал вслух нагрузку. Показал, что удлинитель лежит под плинтусом, а не поперёк прохода.

Сомов слушал молча. На середине он расстегнул шинель и сел на крайний стул второго ряда — на именной, толиковский, но я не стал его прогонять.

— Дальше, — велел он.

Дальше пошло хуже, потому что дальше пошли деньги.

— Помещение у меня по договорённости с комендантом. Тридцать рублей в месяц, из рук в руки, без бумаги. Бумаги нет, и я это говорю сам, потому что вы это выясните за один вопрос.

— Выясню, — согласился Сомов. — За полвопроса.

— Вход полтора рубля сидя, рубль стоя. Три вечера в неделю, с семи. С воскресенья — детский сеанс, одиннадцать утра, двадцать копеек, взрослый с ребёнком бесплатно. С воскресенья же — на вечерние моложе шестнадцати не пускаю.

— С воскресенья, — повторил он. — То есть с позавчера. То есть после заявления.

— После. — Спорить тут было не с чем и незачем. — Тарасова права, товарищ старший лейтенант. Её сын сидел у меня на «Чужом» на полу, за пятьдесят копеек, и это была моя ошибка, а не её вредность.

Сомов посмотрел на меня внимательнее.

— Обычно мне объясняют, что заявительница сумасшедшая.

— Она не сумасшедшая. Она аккуратная. Вы её формулировки читали?

— Читал.

— Три состава в одном абзаце, и ни одного лишнего слова. Мне бы такого юриста.

Он хмыкнул — коротко, в сторону, — и это был первый живой звук за весь визит.

Потом он спросил про кассеты. Я показал полку — двенадцать штук, все, что были, включая испанские. Он взял верхнюю, покрутил, прочитал немецкую наклейку почерком жены Сергеича.

— Порнографии нет?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем и никогда. Я это обещал Валентине Тимофеевне, когда брал комнату, и это единственное, о чём она меня попросила.

— Антисоветчина?

— Нет. Приключенческое, боевики, ужасы, детская мультипликация.

— Ужасы, — Сомов сделал пометку. — Это то, от чего Тарасов под кровать полез?

— Это оно.

Он дописал строчку и посмотрел на меня поверх планшета.

— А зачем вы вообще всё это мне сами говорите? Про тридцать рублей коменданту вы могли не говорить.

Хороший вопрос, и в той жизни у меня на него был готовый ответ, отработанный на трёх поколениях проверяющих. Здесь я решил ответить по-настоящему.

— Затем,