Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Вечерний зал надо держать. Детский зал надо отпускать. Взрослому нужен ровный голос, пауза и точность; ребёнку нужно, чтобы кто-то тёплый сидел рядом в темноте и иногда объяснял. Первое я умел. Второе я в последний раз делал в девяносто четвёртом, когда дочери было пять, и она уснула у меня на плече на двадцатой минуте.

Про этот раз я в тетрадь ничего не записал.

Объявляли через тётю Валю.

Афишу вешать было по-прежнему нельзя, но тётя Валя была лучше афиши: она объявила про воскресенье в трёх подъездах, в очереди за молоком и лично каждой женщине, приходившей в ЖЭК ругаться на батареи. К субботе про мультики знали дворы от Пролетарской до Заречной, а баба Шура довела информацию до школы номер четыре через свою Клавдию, у которой невестка в буфете.

— Двадцать копеек — это ты дорого взял, — сказала мне тётя Валя в субботу. — Двадцать копеек — это два стакана семечек.

— Знаю.

— Ну и зря знаешь. — Она подумала. — Хотя за бесплатно они у тебя на люстре висеть будут. За двадцать копеек хоть родителей приведут.

Мудрость эта стоила годовой подписки на отраслевой журнал.

В воскресенье к половине одиннадцатого во дворе ЖЭКа стоял детский сад.

Их было много. Их было сильно больше, чем двадцать восемь, и они не стояли в очереди, они кипели: в шапках, в цигейке, с саночками, с младшими братьями на руках, красные, орущие, счастливые от одного факта, что происходит что-то новое и непонятное. Юрка вышел на крыльцо с тетрадью, посмотрел на это и впервые в жизни растерялся.

— Андрюх, их тут сорок.

— Сажай по двое на стул.

— А если поломают?

— Стулья казённые, Юр, а дети чужие. Сажай.

Сели по двое. Потом по трое. Потом на пол вдоль стены, потому что на полу им было лучше, чем на стульях. Взрослых оказалось одиннадцать: бабушки, две матери, зачем-то припершийся без внуков дед Игнатьев, Толик на своём именном стуле у батареи и баба Шура в первом ряду, с внуками по обе руки, в позе человека, купившего ложу.

Тётя Валя не села вообще. Тётя Валя встала в дверях со шваброй — как на «Чужом», только теперь заранее.

Восемь рублей сорок копеек, посчитал я машинально, пока задёргивал шторы. Минус свет, минус три часа, минус пятая часть месячной аренды.

Потом я выключил дежурную лампочку и начал сеанс.

Первые двадцать минут были адом — они не умели смотреть. Я это знал теоретически и всё равно не был готов: они комментировали вслух, все сразу, они вставали, они спрашивали друг у друга, что происходит, они дважды подрались из-за места. Ребёнок восемьдесят шестого года не имел никакого опыта сидения в темноте перед экраном, кроме утренника в «Родине» раз в квартал, где было то же самое, только громче.

Я не стал их успокаивать. Я стал вести — тише, чем они шумели.

Это старый приём, и он работает во всех залах мира: не перекрикивай, а уходи под. Через десять минут они начали замолкать, чтобы слышать. Через пятнадцать замолчали совсем.

На сорок второй минуте сеанса слониху заперли. Её увели в клетку для буйных, потому что она защищала своего, и Дамбо привели к этой клетке, и мать не смогла выйти. Она смогла только просунуть хобот между прутьями.

Дальше пошла песня.

Песню я переводить не стал.

Первым засопел кто-то в третьем ряду. Потом заплакала девочка у самого экрана — в голос, не стесняясь, как и положено первоклашке. Потом сзади, у стены, где стояли бабушки, началось то тихое общее движение, которое ни с чем не спутаешь: женщины доставали платки.

Баба Шура плакала откровенно, промокая глаза, и не выпускала внуков.

Дед Игнатьев смотрел прямо перед собой и не шевелился.

Тётя Валя вышла в коридор и не вернулась до конца сеанса.

Я сидел сбоку, у колонки, и думал очень простую вещь. Этому фильму было сорок шесть лет. За эти сорок шесть лет он в этой стране не был показан ни разу — не запрещён, не изъят, просто не куплен, не привезён, не нужен. Он тихо пролежал всю их жизнь на расстоянии одной коробки из-под бананов и одной проводницы Любы, и вот в воскресенье, в красном уголке ЖЭКа номер шесть, в городе Стародольске, сорок детей и одиннадцать взрослых первый раз увидели, как слониха качает своего сына хоботом через решётку.

За это я в той жизни отдал бы половину сети.

Нина Фёдоровна Тарасова пришла на пятьдесят второй минуте.

Я узнал её раньше, чем понял, кто это, — по тому, как открылась дверь. Дверь открыл человек, пришедший забирать своё.

Она встала в проёме, в пальто с каракулевым воротником, обвела зал взглядом и стала искать. Витю она нашла быстро: тринадцатилетний обормот сидел на полу у второго ряда, в окружении мелюзги, к которой он по возрасту не относился и которой поэтому руководил.

Я ждал скандала и уже прикидывал, как гасить.

Скандала не случилось.

Она сделала два шага внутрь, посмотрела на экран — и остановилась. На экране в этот момент ничего особенно не происходило: летал слонёнок, играла музыка, зал сопел. Но она стояла и смотрела.

Так она и досмотрела — стоя, у двери, не сняв пальто.

Свет я включил не сразу, дал залу десять секунд, как положено. Дети зашумели все разом, кто-то заревел от того, что кончилось, Юрка пошёл собирать стулья, а Витя Тарасов увидел мать и мгновенно принял вид человека, который тут случайно.

— Мам, я…

— Домой, — сказала она.

Витя пошёл к двери, оглядываясь на меня с выражением, которое я перевёл бы как «ну ты понял, я ни при чём».

Она задержалась. Она стояла у стола, пока не вышли последние, и я не торопил.

— Это вы, значит.

— Я.

— И вы деньги берёте. С детей.

Сама-то давно бесплатно работала?

— Двадцать копеек.

— Всё равно берёте.

— Беру, — согласился я. — С этих двадцати копеек я плачу за помещение, свет и плёнку. Взрослый, который пришёл с ребёнком, проходит бесплатно. Если у ребёнка двадцати копеек нет, он тоже проходит, я не проверяю карманы. Но объявляю двадцать, потому что если пускать бесплатно, они мне тут разнесут стулья, а стулья казённые, и отвечает за них Валентина Тимофеевна.

Нина Фёдоровна помолчала. Она была не глупая женщина, и это было хуже всего: с глупой я бы договорился за минуту.

— Витька у меня две недели не спал, — сказала она наконец. — Вы понимаете? Тринадцать лет лбу, а он под кровать смотрит.

— Понимаю. Это моя вина, а не его. Он не должен был сидеть на том сеансе. С сегодняшнего дня на вечерние моложе шестнадцати не