Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Зато остальное считалось бодро.

Двенадцать кассет в сумке: шесть немецких, три испанских, две чистых, одна японская за трёшку. «Дамбо», «Пиноккио» и «Коммандо» с Роминой пробой на торце. Декодер в газете. Канал через Любу, одиннадцатичасовой по чётным. Договор с Ромой на тираж. Адрес Кэндзи и обещание Лескова. Урок у гостиницы «Россия», бесплатный, если не считать седых волос, которых на двадцатитрёхлетней голове всё равно не видно.

Репертуар на полгода. Детская ветка. Начало родословной.

Поезд тронулся, поплыли огни, и Москва пошла назад — со своими скучными лицами у колбасы, включёнными улыбками, гошиной географией и синим аквариумом в Медведкове.

Я ехал домой счастливым.

Глава 16

Стародольск встретил меня минус двадцатью, запахом угля и тем особенным вокзальным светом, по которому человек безошибочно понимает: дома.

Мать встретила ревизией.

Сумку она распаковала на кухонном столе лично, по-приёмочному: кассеты пересчитала, декодер в газете развернула, осмотрела и завернула обратно, батон московский потрогала и не одобрила — чёрствый.

— Деньги?

— Вложены. Все.

— Долги?

— Есть. Рабочие.

— Хос-с-споди, — подытожила мать ревизию. — Уехал с деньгами, приехал с долгами. Коммерсант.

— Мам. Я привёз репертуар на полгода.

— Репертуар, — она взяла верхнюю кассету, прочитала вслух, с комбинатовским прищуром: — «Дер вайсе хай». Это чего?

— «Челюсти». Про акулу.

— А почему по-немецки?

— Потому что по-немецки её никто не купил. А я купил. В этом весь фокус, мам: я покупаю то, что никому не нужно, и показываю так, что нужно всем.

Мать посмотрела на меня долгим взглядом технолога, которому объяснили суть рацпредложения.

— Как с джинсами, — перевела она на свой язык.

— Как с джинсами.

— Ну хоть система, — смирилась мать и пошла ставить чайник.

Новый год мы отработали ударно — я гонял московский репертуар, и «Коммандо» с роминой точкой на торце сделал мне три аншлага подряд, — а сразу после праздников случились два события, которые я ждал сильнее Нового года.

Первым пришёл декодер в «Рубин».

Точнее, пришёл Гена с радиофака — его привёл Юрка, отрекомендовав коротко: «Гена. Паяет». Гена был тощий, молчаливый и на мир смотрел через призму принципиальных схем. Роминому блоку он устроил осмотр, как устраивают осмотр чужой невесте.

— Кто паял?

— Один человек в Москве.

— Красиво паяет, зараза, — с неудовольствием признал Гена. — Монтаж навесной, а не стыдно… Куда ставить?

— В «Рубин». Только «Рубин» прокатный, на нём пломба.

Я ожидал, что пломба станет проблемой. Пломба стала оскорблением.

— Пломба, — повторил Гена с презрением, которого хватило бы на весь горбытпрокат. — Нитка и сургуч. Ты мне ещё про замок на амбарной книге расскажи.

Через два часа «Рубин» стоял собранный, пломба висела девственная, а на экране, впервые по эту сторону Бреста, шёл цветной ПАЛ: немецкая акула в немецкой воде, синей, как положено, а не чёрно-белой, как вчера.

Расплатился я с Геной по его тарифу: пятёрка и два билета на страшное кино. Забегая на полшага — после сеанса Гена подошёл и молча вернул мне пятёрку. Сказал, что за такое ещё и доплачивать надо.

Вторым событием стала Люба.

Одиннадцатичасовой по чётным опаздывал на семь минут, пятый вагон остановился напротив меня, и из тамбура высунулась проводница — лет пятидесяти, в форменной шинели поверх кофты, с лицом человека, который тридцать лет возит через полстраны всё, что влезает в вагон, и ни разу не удивился.

— Фомин?

— Фомин.

— Сказали — молодой, с глазами. Похож. — Она нагнулась в тамбур и выставила на перрон коробку, перевязанную бельевой верёвкой. — Держи. Конверт давай. Сергеичу чего передать?

— Спасибо передать.

— Все вы спасибо, — Люба спрятала конверт куда-то в недра шинели. — Через две недели следующая, стой на этом же месте. И это. Коробку при мне не открывай, я тебе не почта.

Дверь тамбура закрылась. Вагон тронулся. Вся операция заняла сорок секунд, и по чёткости с ней не могла сравниться ни одна из моих логистических компаний той жизни.

Коробку я открыл дома. Сверху лежала опись — на тетрадном листе, аккуратным почерком жены Сергеича, с номерами, названиями и датами записи. Орднунг ехал через всю страну, не теряя формы.

Под описью лежали шесть кассет, и вторая сверху называлась «Alien».

Я сел на табурет и посидел.

«Чужой». Семьдесят девятый год, Ридли Скотт, запись с западногерманского эфира, поколение первое. В городе Стародольске, где самым страшным фильмом на памяти жителей была «Вий» и отчасти программа «Время».

У зала не было прививки. Никакой. Эти люди не видели ни одного фильма ужасов — не «мало», а ноль: жанра в их жизни не существовало, как не существовало жирафа в тайге. Они не знали, что бывает скачок из темноты. Не знали, что затишье — это перед. Не умели, как зритель две тысячи двадцатых, защищаться иронией, шутками и знанием правил.

Показывать «Чужого» этому залу было всё равно что наливать спирт человеку, не пробовавшему кваса.

Я обязан был это сделать.

Сеанс я готовил три дня.

Во-первых, расписание: пятница, поздний сеанс, второй. Первым, в семь, шёл «Полицейский из Беверли-Хиллз» — из той же коробки, вторым поколением, и отдельным удовольствием было думать, что где-то на Черёмушках Валерий Палыч крутит шестое. На девять я поставил «Чужого», и впервые за историю салона вечер работал в два сеанса, как я и обещал тёте Вале, когда торговался за часы до полуночи.

Во-вторых, зал. Дежурную лампочку у двери я выкрутил: темнота нужна была полная, товарная. Ведро с песком отодвинул от прохода — я предвидел перемещения. Тётю Валю честно предупредил: кино страшное, если из зала будут кричать — это так надо.

— Как это — кричать надо? — не поняла тётя Валя.

— Специальное кино. Про чудовище.

— Про Вия, что ль?

— Страшнее.

— Ну-ну, — не поверила тётя Валя, и это «ну-ну» дорого ей обошлось.

В-третьих, публика. Анонс я запустил по обычным каналам, честный: американское, про космос, очень страшное, слабонервным подумать. Слово «очень страшное» сработало, как я и рассчитывал, наоборот: билеты кончились за день, и первым в списке стояли каратисты — все четверо.

Мурат при встрече уточнил лично:

— Говорят, страшное.

— Страшное.

— Посмотрим, — уронил Кабан с интонацией, которой обычно предваряют выход на татами.

Они пришли доказывать. Весь зал пришёл доказывать — это читалось по лицам, по шуточкам, по девушкам, которых привели, чтобы при них не бояться. Двадцать восемь сидячих, девять стоячих, и у всех на лицах было написано: ну-ну.

Я сел к микрофону и повёл.

Хоррор голосом ведут не так, как боевик, — и этому меня тоже никто не учил, это выучивается залом.

На боевике переводчик работает: держит темп, подбрасывает, идёт с залом в ногу. На ужасе переводчик должен исчезать. Говорить тише. Реже.