Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Кривая на зелёном экране встала ровно, высоко и чисто.

— Эфир, — произнёс Рома через полминуты, и в голосе его случилось то, чего там, по-моему, не бывало давно: эмоция. — Прямая запись с эфира. Первое поколение. Откуда?

— Германия. Канал есть.

— Канал, — повторил он и посмотрел на кассету с выражением, с каким его очередь смотрела на экраны. — У меня мастера знаешь какие? У меня мастера — инцест. Вся Москва друг у друга переписывает пятый год, все родословные перепутаны, барыги врут про поколения, как телек про надои. А это — чистая кровь.

— Могу возить. Регулярно.

Рома выключил тумблер, вынул кассету, вернул мне — и сел на табурет, положив паяльник на колено.

— Так, — произнёс он совсем другим тоном. — Говори, чего тебе надо.

Гоша инструктировал меня верно: с этим человеком нельзя было начинать с денег. Но Гоша не знал главного — с этим человеком можно было деньгами и закончить, если начать с плёнки.

Надо мне было много, а денег у меня было сто пять рублей, и следующий час мы строили сделку, которой я горжусь до сих пор.

Начал я с того, от чего Рома завис.

— Мультфильмы есть?

— Чего?

— Мультипликация. Диснеевская. Рисованная, детская.

Рома снял очки, протёр их свитером — жест был кэндзиевский, и я второй раз за неделю наблюдал его у человека, которому задали не тот вопрос, к которому он готовился.

— Тебе зачем?

— Надо.

— У меня «Коммандо» первой копией. С хорошего мастера, сегодня кончу писать. У меня «Рэмбо-два» есть. А ты мультики спрашиваешь.

— И «Коммандо» тоже. Но сначала мультики.

Рома посмотрел на меня долгим диагностическим взглядом, потом поднялся, подошёл к стеллажу в большой комнате — я только теперь разглядел, что весь простенок за телевизорами занят кассетами, сотни полторы, торцами наружу, — и безошибочно, не глядя на надписи, вытащил две.

— «Дамбо». «Пиноккио». Лежат год. Никто не берёт, все берут, где стреляют. — Он подал мне кассеты и добавил с чем-то похожим на одобрение: — Первый нормальный запрос за год. Детям показывать — это правильно. Дети хоть смотрят, а не пересказывают.

На торце каждой кассеты, у самого края, я заметил метку: две крошечные точки, выжженные, судя по всему, тем самым паяльником.

— Точки — это что?

— Проба, — буднично объяснил Рома. — Одна точка — первая копия. Две — вторая. Моя работа — моё клеймо. Барыга наклейку переклеит, а торец жечь не станет, у барыги фантазии нет. Кто понимает — ищет с точками.

Я держал в руках кассету с пробой, как держат серебро с клеймом, и думал, что этот человек в одиночку сделал то, чего не сделала вся индустрия: ввёл на диком рынке стандарт качества. Через год-два его точки будут знать в областях люди, никогда не слышавшие ни про какого Рому, — так работает любая честная проба.

Дальше сделка собиралась, как его коммутатор, — узел за узлом.

«Дамбо» и «Пиноккио» — по сорок. «Коммандо» первой копией, с точкой, — семьдесят: у барыг такая шла за сто пятьдесят с враньём, у Ромы за семьдесят с гарантией, и в этой разнице помещалась вся его репутация. Итого сто пятьдесят при моих ста пяти.

Разницу мы закрыли не деньгами.

— Немецкий эфир, — Рома кивнул на мою сумку. — Сколько сможешь возить?

— Канал даёт коробку в месяц-полтора. Могу отдавать тебе на перепись всё, что придёт: ты снимаешь себе мастер-копию, оригиналы возвращаешь мне. Тебе — чистая кровь в фильмотеку, мне — скидка сейчас и руки потом.

— Руки на что?

— На тираж. У меня город на четыреста тысяч, а аппарат один. Мне рано или поздно понадобится писать много.

Рома думал, вертя паяльник.

— Сорок рублей я тебе скину под первую коробку, — решил он. — Привезёшь — в расчёте. Не привезёшь… — он пожал плечами, — значит, я в людях не разбираюсь. Но я разбираюсь.

Я выгреб всё, оставив себе на обратный билет и хлеб, и мы ударили по рукам — точнее, я протянул руку, а Рома посмотрел на неё, переложил паяльник в левую и пожал мою с неловкостью человека, вспоминающего редкий навык.

— И ещё, — вспомнил я. — ПАЛ-декодер. Мне немецкие кассеты дома в цвете показывать не на чем.

— Блок есть, — Рома покопался на стеллаже и выложил плоскую самодельную коробочку с торчащими проводами. — Сам паял, проверен. Пятнашка. Схему подключения нарисую, впаяет любой, кто держал паяльник. У вас в области держал кто-нибудь паяльник?

— У нас в области целый политех.

— Политех, — с сомнением повторил Рома, но блок завернул в газету.

Пятнашки у меня уже не было, и блок вошёл в долг под ту же коробку. Долги мои в этом городе приобретали интересную структуру: я был должен всем лучшим людям Москвы, и все они считали это надёжным.

Уже в прихожей, надевая ботинки под присмотром Нины Марковны, я вспомнил про последнее.

— Роман. А неликвид у тебя бывает? Такое, что вообще никто не берёт?

— Бывает, — Рома ушёл в комнату и вернулся с кассетой без наклейки, только с иероглифом, нарисованным фломастером от руки. — Вот. Японская. Мультипликация вроде, я не смотрел. Мужик один сдал в счёт долга, с тех пор лежит. Кому ни покажу — крутят пальцем. Хочешь — забирай за трёшку, она мне полку греет.

— Трёшку запиши туда же.

— Уже, — Нина Марковна сделала пометку в тетради раньше, чем я договорил.

На пороге я обернулся. Пять экранов светились в полумраке, очередь пила чай, зудел счётчик, и Рома уже уходил в свой машинный зал, к зелёному лучу, — сутулый жрец сигнала в свитере-тунике, продлевающий жизнь умирающим аппаратам.

Я подумал, что лет через десять про таких, как он, снимут кино — про людей, торгующих чужими снами в тёмных комнатах, — и кино это будет считаться фантастикой про будущее. А Рома его не посмотрит. Ему будет некогда: у него перезапись.

— Молодой человек, — окликнула меня Нина Марковна уже в дверях. — Вы там в области-то… Ромочку не обманите. Его все обмануть норовят, а он у меня добрый, только по нему не видно.

— Не обману, Нина Марковна.

— Вот и я записала, — Нина Марковна закрыла тетрадь.

Обратный поезд уходил вечером, и в плацкарте, на нижней полке, я наконец сел считать — любимое занятие, по которому я соскучился за четыре дня.

Деньги считать было просто: их не осталось. Семь рублей на билет, рубль двадцать на еду, ноль копеек сверх того. В Москву я приехал с четырьмя сотнями, из Москвы уезжал