Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Я смотрел молча минут десять. Кэндзи сидел рядом и смотрел не на экран, а на меня — я чувствовал это боковым зрением и не оборачивался.

— Вы понимаете? — спросил он наконец.

— Ни слова.

— Тогда почему вы смотрите?

Хороший вопрос. Ответить на него честно я не мог: правда состояла в том, что этот фильм через сорок лет будут показывать в моих кинозалах на ретроспективах, и билеты на него разойдутся за три дня.

— Потому что я вижу, что там происходит, — ответил я как смог. — Смотрите: вот здесь она отвернулась. Ей не надо ничего говорить, всё уже сказано плечами. Хороший рисунок разговаривает без языка.

Кэндзи молчал долго.

— Вы первый, — произнёс он затем, и голос у него дрогнул на слове «первый». — За два года. Первый, кто это сказал.

Дальше он говорил час, а я ни разу не перебил.

Он говорил о том, что дома у него это смотрят все — дети, студенты, взрослые люди в поездах; что есть режиссёры, у которых он смотрел каждую работу; что это не «мультики для маленьких», а нормальное кино, просто рисованное. Он объяснял мне вещи, которые я знал лучше него, и слушал я не ради сведений. Я слушал, потому что человеку два года не с кем было об этом поговорить, и это было заметно по тому, как он торопился.

Потом мы перешли к делу, и дело оказалось трудным.

— Продать не могу, — Кэндзи покачал головой. — Это мама присылает. Это подарок. Подарок не продают.

— А переписать?

— Переписать? — Он не понял.

— У меня есть чистые кассеты. У вас есть аппарат. Второй аппарат я найду. Ваша плёнка остаётся у вас, я увожу копию.

Кэндзи снял очки, протёр их свитером и надел обратно.

— Так можно, — согласился он с явным облегчением. — Так это не продажа. Это… — Он поискал слово и нашёл идеальное: — Это распространение.

— Именно распространение.

— И что вы с этим будете делать? У вас же никто не поймёт.

Вот здесь я и объяснил ему, что собираюсь делать.

Что у меня зал на двадцать восемь мест. Что я не перевожу с листа, а веду фильм голосом, живьём, потому что видел его раньше и помню, где пауза. Что японского я не знаю, но кино знаю, и если в кадре женщина отворачивается, то залу не нужен подстрочник — залу нужен человек, который вовремя промолчит.

Кэндзи слушал, наклонив голову.

— Вы будете показывать японскую мультипликацию, — медленно проговорил он, — русским слесарям. В зале на двадцать восемь мест. Без перевода.

— С переводом. Со мной вместо перевода.

Он снова снял очки.

— Это очень странно.

— Это работает.

— Я хотел бы посмотреть, — вырвалось у Кэндзи, и в голосе было что-то новое, почти жадное. — Как они будут смотреть. Можно?

— Приезжайте. Только не сейчас. Сначала мне надо привезти домой второй аппарат, а он у меня пока в планах.

— Хорошо, — Кэндзи полез в стол, достал тетрадь и вырвал листок. — Пишите адрес. Я буду писать письма. Мне некому писать письма по-русски, у меня практика страдает.

Я написал ему стародольский адрес и заодно выяснил цену вопроса.

Цена вопроса, после долгих отнекиваний, определилась так: чистые кассеты — за каждую переписанную я привожу ему одну чистую взамен, потому что «иначе нечестно» — и русские книги. Не учебники. Тот самый Лесков, которого он изучал по ксерокопиям и которого в московских магазинах не было, потому что классика уходила по подписке.

— Достанете? — спросил Кэндзи с надеждой.

Я подумал про букинистический на Октябрьской, про бабу Шуру, которая знает всех, и про то, что в Стародольске подписные издания стоят в сервантах у половины города как мебель.

— Достану.

Из общежития я уходил в девятом часу, с тремя испанскими кассетами в сумке и с адресом в кармане.

На вахте тётя Зина оторвалась от вязания.

— Ну чего, земляк, — осведомилась она без всякой иронии. — Наторговал?

— Наторговал.

— То-то. Ходят и ходят, землячки, — Тётя Зина отложила вязание, явно настроившись на беседу. — Ты вот скажи. Вот они все умные, языки знают, книжки читают. А чего они полы не моют?

— Совсем?

— Не то чтоб совсем. Кубинцы моют, эти ничего, весёлые. Арабы чисто живут, не придерёшься, но у них девки из комнат не ходят, а у нас, между прочим, общежитие смешанное, порядок один для всех… — Она махнула рукой, отбрасывая арабов как тему. — А вот японец с девятого — он мне окно мыл. Сам. Я не просила. Он у меня спросил, где взять газету, я говорю — зачем тебе газета, он говорит — стёкла протирать.

— И как?

— Идеально, — с горечью произнесла тётя Зина. — Вот идеально, понимаешь? Прям стыдно. Я потом все остальные два раза перемывала.

Она проводила меня взглядом до двери и добавила уже в спину, с непонятной гордостью:

— У нас тут, между прочим, восемнадцать стран.

Я вышел в морозный двор и остановился. В сумке лежало две кассеты на испанском, а в комнате на девятом этаже — уникальный продукт, который могу показать только я.

Оставалось решить проблему, которую я оттягивал двое суток: чтобы переписывать, нужен второй аппарат, а второго аппарата у меня не было, и денег на него — тем более.

Зато у меня был адрес в Медведкове и человек по имени Рома, у которого этих аппаратов, по слухам, было пять.

Глава 14

Про «Россию» меня предупредил Ассан — в своей манере, между делом, как про гололед:

— За фирменным свежаком — это к утюгам, к гостиницам. Только я туда не хожу.

— Почему?

— Потому что я учусь на четвёртом курсе, — обстоятельно объяснил Ассан. — А там можно быстро перевестись. На заочное. Лет на восемь.

Я пообещал себе просто посмотреть. Прицениться, оценить, ничего не трогать руками. С этим обещанием я во вторник и поехал в центр.

Гостиница «Россия» была самым большим отелем Европы и выглядела соответственно: серый параллелепипед на три тысячи номеров, положенный между Кремлём и рекой, как чемодан, который некому поднять. В той жизни на этом месте у меня был парк, и я честно попытался совместить две картинки. Не совместилось.

Вокруг гостиницы шла жизнь трёх сортов.

Первым сортом шли интуристы — финны, немцы, ещё какие-то, в яркой одежде, с фотоаппаратами, группами по десять — пятнадцать, под присмотром гидов. Вторым сортом шли граждане СССР, которым в гостиницу было нельзя, и швейцар у дверей осуществлял этот запрет самим фактом своей бороды.

А третьим сортом, в кильватере у первого, шли утюги