Видеосалон 1986 - Павел Смолин

отдельно и со вкусом. Антенны в гарнизоне не полагались, и замполит вёл с ними войну — планомерную, по графику: до обеда обходил дома и заставлял снимать, после обеда, по разведке гарнизонных пацанов, смотрел у себя то же самое, что все. Война шла годами со счётом ноль-ноль, и всех устраивала.

— Мы там твоего Шварценеггера раньше Москвы видели, — в голосе Сергеича прорезалась гарнизонная гордость. — И боевики, и это, у жены сериал был любимый, про нефтяников, — как его… неважно. По пятницам весь городок ужинал пораньше, чтоб к программе успеть. Замполит говорил — идеологическая диверсия. Сам, между прочим, спрашивал у моей Гали, чем прошлая серия кончилась: у него антенна похуже стояла, ему не всё показывало.

— А потом замена, — он отодвинул пустую тарелку, и голос сел на полтона. — И ты это всё — в контейнер. Ковры, сервизы, технику. Эшелон, Брест, таможня — отдельная песня: таможенник ковры считает, а у самого глаза такие, будто это ты ему лично недодал. Приезжаешь домой — и выясняется интересное.

— Что девать некуда?

— Что девать некуда, продавать негде, а деньги — кончаются. — Он загнул три пальца, по-юркиному. — Квартира тёщина, своя когда ещё будет? Пенсион у запасника знаешь какой. Вокруг вашего брата-покупателя нет, есть комиссионки, где меня сегодня постригли, и жучьё у комиссионок, с которым я разговаривать брезгую. Вот и вся коммерция. Полконтейнера стоит у тёщи в комнате, тёща ходит боком и намекает.

— А кассеты? — подвёл я к делу. — С видео. Писали же там, с телевизора.

Сергеич посмотрел на меня с новым интересом.

— Писали, — подтвердил он. — Все писали, у кого аппараты. Только кому они тут нужны? Там же немецкий. Шварц твой по-немецки шпарит, как Штирлиц. Жучьё ваше их не берёт вообще: говорят, неликвид, кто такое смотреть будет?

— Я буду.

— Ты по-немецки понимаешь?

— Да мне ж и не надо понимать. Я звук глушу и перевожу сам, в живую, в микрофон. Мне от кассеты нужна картинка, а картинка у записи с эфира лучше, чем у половины того, что здесь продают как первую копию.

Сергеич помолчал, глядя на меня поверх стакана с компотом.

— То есть весь этот хлам, — медленно проговорил он. — Который у меня жучьё не берёт как брак…

— Для меня не брак, а товар. Причём, подозреваю, по цене брака.

Вот тут он засмеялся — впервые за день, коротко, по-настоящему.

— Ну ты жук, начальник.

— Не жук. Жук покупает у вас за треть и божится, что делает одолжение. Я скажу свою цену честно, а вы скажете свою. Поторгуемся как нормальные люди.

— Поехали к тёще, — решил Сергеич и встал. — Только предупреждаю: тёща у меня, — поежился, сильно меня удивив. — Хуже комдива.

* * *

Тёща оказалась сухонькой, стремительной и встретила нас в дверях фразой, отработанной, судя по интонации, до автоматизма:

— Митя, если это опять насчёт гаража, то я вчера ещё сказала…

— Мама, это покупатель.

Слово «покупатель» произвело действие волшебное: тёща отступила вглубь квартиры, на ходу превращаясь из комдива в радушнейшую бабушку, и уже из кухни донеслось звяканье — ставился чайник, доставалось варенье. Покупателя в этом доме ждали давно.

Квартира была двухкомнатная, и вторая комната была оккупирована Германией.

Коробки стояли до подоконника, проходы между ними в одного человека. Ковры в рулонах вдоль стены, как брёвна. Сервиз «Мадонна» в упаковке, перевязанной бельевой верёвкой. Магнитофон, второй, колонки, приёмник с зелёным глазом. И у окна, на письменном столе — видеомагнитофон, накрытый вышитой салфеткой, как телевизор у бабушки.

— «Шарп», — Сергеич снял салфетку жестом фокусника. — Рабочий, штатный, двести двадцать вольт через переходник. Не продаётся, — отрезал он раньше, чем я открыл рот. — Это память.

— Понял. А где кассеты у вас?

— Митя! — долетело с кухни, где тёща разливала чай со скоростью звука. — Ты ковёр покажи! Молодой человек, вам ковёр не нужен? Три на четыре, не хоженый!

— Мама, он за кассетами.

— Кассеты, — фыркнула кухня. — От кассет в доме пыль одна. Ковёр — вещь!

— У них с Гошиным жучьём, — вполголоса пояснил Сергеич. — Одна школа, только тёща бескорыстно.

Кассеты жили в двух коробках из-под бананов, и было их — я прикинул на глаз — штук пятьдесят.

Я взял верхнюю. BASF, сто восемьдесят минут, и на наклейке — аккуратным женским почерком, по-немецки: «Der weiße Hai, ZDF» — и дата.

— Жена подписывала, — пояснил Сергеич. — У неё порядок: что записали, когда, с какого канала. Она у меня в школе гарнизонной немецкий вела.

Я перебирал коробку. Записи с эфира ФРГ, подписанные учительницей немецкого: название, канал, дата. Орднунг присущ не только немцам.

— Проверить дадите?

— А как же, — Сергеич включил «Шарп» и телевизор без вопросов и обид — первый продавец за два дня, для которого просьба посмотреть товар не была оскорблением. — Только учти, картинка у тёщиного «Рекорда»…

Картинка у тёщиного «Рекорда» была чёрно-белая, и я знал почему.

— ПАЛ, — кивнул я на экран. — У вас записи в ПАЛе, аппарат немецкий, а телевизор наш, СЕКАМ. Цвет он не соберёт, нужен декодер.

Сергеич посмотрел на меня так, как утром в комиссионке я смотрел на его «Грюндиг».

— Ты первый, — сообщил он. — Кто это слово знает. Жучок один брал у сослуживца кассеты, потом прибежал скандалить: чёрно-белое, обман. Мы ему объясняем про систему — он нам про совесть.

— У меня дома тот же вопрос встанет, — признался я честно. — Телевизор наш. Но декодер — задача решаемая: у нас политех, а в политехе полно людей с руками, которым скучно. Соберут.

А на экране тем временем из чёрно-белой глубины шла к чёрно-белому пловцу чёрно-белая смерть, и музыка Уильямса работала даже через тёщин динамик.

— «Челюсти», — опознал я на четвёртой секунде. — Спилберг, семьдесят пятый.

— А по-нашему они как? — заинтересовался Сергеич. — Мы-то их там смотрели, слова знакомые, а как оно тут называется — не знаю.

— По-разному называется, — я вспомнил стародольский рынок и не сдержал улыбки. — У нас в городе ходят как «Зубы».

Сергеич хмыкнул, потом посерьёзнел и провёл ревизию вслух, вынимая кассеты по одной: это боевик со Сталлоне, злой, про партизанщину — «Первая кровь», перевёл я ему его же добро; это про робота, жена весь вечер потом молчала — я взял кассету в руки, «Терминатор», запись с эфира, картинка против моей пятой копии — как день против сумерек; это детское, мультипликация, целых три штуки — «Том и Джерри» сборником