Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Я апельсинов брать не стал. Мой дефицит не продавался в гастрономах.

Метро добило меня окончательно — не теснотой, а машиной времени наоборот. Пятак в прорезь, латунный турникет, эскалатор, по которому все стояли справа и шли слева без единого объявления, — порядок, не спущенный сверху, а выращенный. На «Комсомольской» я задрал голову на мозаики, как положено приезжему, и был немедленно наказан: в спину въехала сумка, и голос без возраста и пола произнёс «ну чего встал-то». В Стародольске так не толкались — у нас за «чего встал» пришлось бы потом здороваться до пенсии. Здесь толчок был бесплатным и безымянным, как воздух.

С Центрального телеграфа я позвонил домой — очередь, кабина номер девять, «Стародольск, три минуты». Слышно было, как через подушку.

— Доехал, — отчитался я. — Всё цело.

— Пиджак? — Голос матери сквозь треск звучал как с Луны, и по существу.

— Цел пиджак.

— Курицу доел? Не таскай её третий день, отравишься. Всё, не трать деньги, тут по рублю минута.

И короткие гудки — раньше, чем я успел попрощаться. Рубль за минуту мать не простила бы даже прощанию.

К моему дефициту я подступился после обеда, и подступ выглядел так: комиссионный магазин радиотоваров, о котором мне как-то вскользь рассказал Славик — не адрес канала, просто «место, где трутся».

Тёрлись у входа.

Магазин торговал легально: приёмники, магнитофоны, с недавних пор видеотехника — японский аппарат стоял в витрине с ценником, от которого стародольская комиссионка покраснела бы. А у крыльца, на подходе, дежурили двое-трое молодых людей с внимательными глазами, и работали они, как рыбы-прилипалы при ките: магазин собирал публику, а они выбирали перспективных.

Меня прилипала вычислил на третьей секунде.

— Ищем чего? — Он материализовался сбоку, невысокий, в дублёнке, с лицом одновременно приветливым и никаким.

— Смотрю.

— Смотреть в магазине. У меня — находят. — Он отработанно улыбнулся. — Гоша.

За следующие двадцать минут Гоша провёл мне экскурсию по московскому рынку, не сходя с места, и экскурсия стоила того, чтобы её законспектировать.

Чистые кассеты у Гоши были «от полтинника», на моё встречное «в магазине по сорок пять» Гоша не моргнул: «В магазине по записи и по одной в руки, а у меня хоть десять и сейчас». Это, надо признать, была правда и честная наценка за логистику.

Дальше правда кончилась.

— Фильмы есть — закачаешься, — Гоша понизил голос до градуса гостайны. — «Рэмба» есть, свежая. «Коммандос». «Кинг-конг» есть. Всё — первая копия, с мастера писано, мамой клянусь. По сто пятьдесят.

— Первая копия, — повторил я.

— Перва-ая. У меня аппаратура знаешь какая пишет? Японская.

— Посмотреть можно?

Гоша посмотрел на меня как на человека, который в бане попросил меню.

— Чего посмотреть?

— Кассету. Перед покупкой. Десять минут любого куска.

— Слушай, — Гоша даже развеселился. — Я тебе чё, кинотеатр? Где я тебе посмотрю? У меня не глядя берут. Генералы берут не глядя! Приезжаешь домой — смотришь сколько влезет.

— А если там пятая копия? Или вообще не то?

— Обижа-аешь, — протянул Гоша с интонацией, в которой обиды было ноль, а скуки много: разговор переставал быть товарным. — Не хочешь — не бери. Только ты учти: у других ты вообще хер найдёшь, а не «Рэмбу». Рынок, знаешь, какой? Никакой рынок. Всё через своих. Тебе повезло, что на меня вышел.

Для полноты образования мне в тот же час достался и второй педагог.

Пока Гоша отвлёкся на новую жертву с чемоданом, ко мне подплыл его сменщик по крыльцу — постарше, седоватый, в очках, с портфелем и лицом учителя пения. Работал он в другом амплуа.

— Молодой человек интересуется фильмами, я слышал? — Голос у него был доверительный, на полтона ниже необходимого. — Тогда вам не к Гоше. Гоша — это ширпотреб. У меня есть вещь. Одна. Для себя держал, поверьте, самому жалко.

Из портфеля, как из алтаря, явилась кассета в затёртом футляре.

— «Крёстный отец». Обе серии. Копия — вторая, писал человек, который… — он значительно помолчал, — в общем, серьёзный человек писал. Двести. Только вам, и только потому, что вижу — понимающий.

Я оценил постановку: у Гоши всё было первой копией и мамой клялось, у этого — единственным, выстраданным и от сердца. Два амплуа на одном крыльце, ассортимент приёмов шире ассортимента товара.

— Посмотреть дадите?

— Молодой человек, — учитель пения прижал портфель, как раненого, — вы меня оскорбляете недоверием.

— Значит, не дадите.

— Значит, не для вас вещь, — скорбно подытожил он и уплыл к следующему понимающему.

Вот это была вторая часть московской школы, и её я законспектировал целиком: «у других хер найдёшь» здесь произносили как приветствие, а «для себя держал» — как гарантию качества. Каждый продавец был единственным, каждый товар последним, каждая копия первой. Проверить нельзя ничего, вернуться некуда — завтра тебя тут не будет, и все всё понимали одинаково.

Стародольск торговал среди своих и потому в среднем не врал: обман возвращался вместе с покупателем и его старшим братом, я это в своё время учёл в технологии. Москва торговала с проезжающими. Проезжающему можно было продать что угодно один раз, и весь бизнес-план здешнего рынка стоял на этом «один раз».

Покупать кино вслепую я, понятно, не стал. Взял то, что не подделаешь: чистые кассеты — целлофан, пломба, счётчик по нулям, всё проверяется на ладони. Сторговались с полтинника до тридцати восьми за штуку, и торг вышел красивый: я один раз молча повернулся уходить, и цена догнала меня на втором шаге, как хорошо брошенный снежок.

Взял две — больше не позволял бюджет, у которого имелись задачи поважнее целлофана. Одна уходила Славику, и здесь меня ждала отдельная арифметика: на славиковский четвертной в Москве продавали ровно две трети кассеты. «По тридцатке, если знать где» — место, где знать, Славику рассказал человек, который сам знал понаслышке. Классика уже знакомого мне жанра: чем дальше от товара, тем круглее цифры.

— Слышь, — окликнул Гоша уже вслед, задумчиво. — А ты откуда такой?

— Из области.

— Из области, — повторил он и почесал бровь. — Наглый какой-то ты для области.

Это было лучшее, что мне сказали в Москве за день.

Вечером я разрешил себе час туриста — не ради удовольствия, ради калибровки: город, с которым собираешься иметь дело, надо пройти ногами.

Улица Горького сияла огнями, и огней было больше, чем во всём Стародольске, включая машзавод. Витрины светились товаром, у «Националя» стояли машины, каких у нас не видели, а в стекляшке «Соки-воды» продавали «Пепси-колу» — обычную, в бутылке, за сорок пять копеек, и я выпил одну за Стародольск, где о