Видеосалон 1986 - Павел Смолин

разнося день по тетради, я упёрся в графу «приход-расход». По бухгалтерии утро вышло так: кассета — минус сто двадцать, сеанс для четверых — ноль рублей ноль копеек, три с половиной часа рабочего времени — бесплатно.

Я записал цифры честно, как есть. Посмотрел на них.

Потом закрыл тетрадь.

Есть вложения, для которых в гроссбухе не придумали графу. Но я в своей жизни построил на них больше, чем на всех кредитах, вместе взятых.

Глава 10

Потолок мне показал зритель. В первую субботу декабря я поставил «Рокки-три» — взял всё-таки у Славика, по той же схеме, червонец с показа: репертуар требовал свежей крови, а выбор у меня был из двух кассет и обезьяны. Копия была пятая, Славик честно предупреждал, хотя как бы «не сечет».

Зал собрался полный — на новое название пришли даже те, кто «Терминатора» отсидел трижды. И зал смотрел. Бокс есть бокс, Сталлоне есть Сталлоне, драки работали, финал работал, всё было в порядке.

А после сеанса ко мне подошёл Толик и, помявшись, выдал рецензию, которой я ждал и боялся:

— Слышь. А чего оно такое… мутноватое сегодня? Как через сетку.

Вот оно. Месяц назад этот же Толик смотрел шестую копию у Палыча и не жаловался, потому что не с чем было сравнивать. Потом я месяц кормил его третьей копией с живым звуком — и глаз у Толика откалибровался. Теперь пятая копия ощущалась как радио.

Я сам научил свой зал разбираться. И теперь он разбирался — в том числе во мне.

Для полноты картины в понедельник ту же мысль мне высказал Тёма, только по-своему:

— А чего у Рокки морда двоится? У Брюса не двоилась.

— Копия другая.

— А. — Тёма пошевелил носом. — Ну ты тогда бери, где не двоится.

«Бери, где не двоится». Гениальный маркетинговый план, Тёма. Осталось выяснить где именно взять.

Хорошая новость у меня, впрочем, тоже была, и звали её «Выход Дракона».

В среду я поставил его вечерним сеансом, для всех, — своя кассета, третья копия, живой перевод. Аншлаг вышел такой, что Юрка впервые в жизни произнёс слово «перебор»: двадцать восемь сидя, одиннадцать стоя, и в дверь ещё стучали.

Каратисты пришли всей четвёркой и сели в свой второй ряд — смотреть то, что они уже знали по кадрам, вместе с городом, который не знал ничего. Это было новое для меня зрелище: четверо смотрели не на экран, а по очереди то на экран, то на зал, и на каждом «а-ах!» задних рядов Тёма расплывался так, будто это его лично показывают в зеркальном зале.

Они приходили смотреть, как смотрят другие. Собственничество зрителя, который был первым, — я знал это чувство по той жизни, на нём стояли все клубы и половина фестивалей.

Правда, к середине фильма собственничество Тёмы вышло из берегов. Перед каждым коронным моментом он начинал толкать соседей локтями и шептать на весь ряд: «Ща. Ща-ща-ща. Смотри-смотри-смотри», — отчего коронный момент наступал для соседей дважды. Перед зеркальным залом Кабан молча положил ему ладонь на плечо, и Тёма досматривал кино беззвучно, как рыба, изнутри распираемая знанием.

После сеанса Мурат задержался у стола ровно на одну фразу:

— В четверг придём. Утром.

Утренние занятия стали расписанием, которое никто не проговаривал вслух.

В четверг же, только вечером, я сходил на разведку к Грише. После визита Палыча это было делом профессиональной гигиены: конкурент сходил ко мне — я обязан сходить ко всем. Красный уголок при общежитии на Октябрьской нашёлся по слуху и по очереди у торцевой двери: человек пятнадцать топтались на снегу, и пар от дыхания стоял столбом.

Гриша оказался мужиком лет тридцати пяти, полным, в свитере с оленями, и работал на входе сам: брал рубль, отрывал билетик — настоящий, из рулона, украденного, судя по синеве, в автобусном парке, — и приговаривал «проходим, рассаживаемся». Меня он не узнал, потому что не знал: для Гриши я пока был слухом с того конца города, как он для меня.

Аппаратура у Гриши была лучше моей — вот просто лучше, без разговоров. Японский видеомагнитофон, «Шарп» или около того, и телевизор «Фунай» с диагональю, которой у меня не будет ещё год. Картинка стояла такая, что я испытал чистую, беспримесную зависть человека, который возит зрителей на «Рубине» из проката.

Всё остальное было хуже. Совсем всё.

Телевизор стоял на столе — низко, первые ряды закрывали экран задним. Стулья Гриша набил плотно, без прохода, отчего зал напоминал автобус в час пик и дышал соответственно. Начали в девятнадцать двадцать вместо семи — Гриша ждал, «пока подтянутся», и подтянувшиеся четырнадцать минут слушали, как он пересказывает соседу цену аппарата.

А потом пошёл фильм, и я понял главное.

Фильм был «Коммандо» — свежий, восемьдесят пятого года, я такого в этом городе ещё не видел, и Славик мне такого не возил. Канал у Гриши был длиннее и жирнее моего: он доставал то, что до Стародольска ещё не доехало.

Но перевод шёл с кассеты — записанный, гнусавый, вечно опаздывающий. И был у этого перевода один приём на все случаи жизни: каждое второе американское ругательство он передавал словами «срань господня». Шварценеггер прыгал из самолёта — «срань господня». В него стреляли — «срань господня». Он молчал — переводчик всё равно успевал вставить. Обычный советский интеллигент-синхронист, ругать не за что — он делал свою работу как позволяла техника и как просило ТЗ.

К середине фильма зал Гриши, я слышал, начал считать «срань господня» официальным американским приветствием.

На сорок пятой минуте Гриша сделал то, чего я не видел за тридцать лет в отрасли: остановил фильм. Просто нажал паузу, встал и объявил:

— Перекур пять минут. Кто в туалет — по коридору налево.

И вышел курить. Зал послушно замер и стал ждать — привычно, не ропща, как ждут автобуса. Шварценеггер висел на стоп-кадре, дрожал полосами и жевал плёнку, которую Грише, очевидно, было не жалко.

Антракт. Посреди «Коммандо». Ради перекура и бутерброда.

В той жизни за такое я увольнял в день обнаружения. В этой — молча снял шляпу перед залом, который прощал и это, потому что не знал, что бывает иначе.

Гриша вернулся, дожёвывая, и запустил дальше. Ему было хорошо. Зал у него был — потому что «Коммандо», очередь на морозе — потому что свежак, и ничего больше Гриша делать не собирался, потому что не знал, что можно.

Кассу его я, конечно, тоже посчитал — не удержался, привычка. Сорок два человека по рублю, и это четверг: сорок два рубля при зале-автобусе, антракте на перекур и «срани господней». Мой субботний максимум — пятьдесят два, и я за них работал голосом три часа.

Вот это