Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Я отмотал. Потом отмотал ещё раз. Потом Кабан, до того молчавший, попросил «помедленнее», и я открыл им паузу с покадровой протяжкой — стоп-кадр на ВМ-12 дрожал и шёл полосами, но фаза движения читалась, и на третьем кадре Кабан издал тот самый короткий звук.

— Вот, — сказал он Тёме. — А ты локоть роняешь.

— Я не роняю!

— Роняешь, — сказал Мурат, не отрываясь от экрана. — Всегда ронял.

Дальше пошла работа, на которую я мог бы продавать отдельные билеты. Между стульями и стеной было метра три свободного пола, и на этих трёх метрах Тёма с Кабаном, разувшись, повторяли фазу за фазой то, что дрожало на стоп-кадре. Четвёртый молча вставал, делал движение один раз — правильнее обоих — и садился. Мурат не вставал вообще. Мурат смотрел так, как читают.

Один раз я вмешался сам. На эпизоде, где Ли бил в прыжке, Тёма застонал от восторга и полез повторять. Я остановил плёнку.

— Стоп. Это склейка.

— Чего?

— Склейка. Два дубля, смонтированы встык. — Я отмотал и провёл их по кадрам. — Смотрите на тень под ним. Вот тут она с этой стороны. А вот тут — уже с другой. Между этими кадрами прошло время, солнце передвинулось. Прыжок настоящий, но не такой длинный, каким кажется. Кино умеет врать, и вам надо знать где, — иначе будете гоняться за тем, чего не бывает.

Четверо разглядывали тень так, как разглядывают фокус, у которого только что показали механику. Потом Кабан спросил про другой эпизод: а тут? Настоящее. А тут? Ускорено, камера медленнее снимала. А тут?

— А тут настоящее, — сказал я. — Без склеек и без тросов. Поэтому и пересматриваем.

Мурат посмотрел на меня долгим взглядом и ничего не сказал. Но что-то в этом взгляде переменилось — как меняется отношение к продавцу, который сам показал тебе, где товар с дефектом.

Зеркальный зал я прогнал им шесть раз.

На шестом Мурат наконец откинулся на спинку стула и сказал — не мне, воздуху:

— Он не быстрее. Он опережает.

Я промолчал, хотя мог бы добавить к этому пару абзацев из будущих умных книг. Человек, который сам дошёл до «он не быстрее, он опережает», в моих абзацах не нуждался.

В четверть второго я выключил аппарат. Тёма был мокрый, как после смены, Кабан задумчив, четвёртый молчал уже другим молчанием — сытым.

Мурат подошёл к столу. Я приготовился второй раз отказываться от денег, но денег он не предложил. Он предложил другое:

— Пойдём. Покажу кое-что.

Идти оказалось десять минут — на Пионерскую, к жилому дому с торцевой дверью в подвал.

На двери висело расписание. Отпечатанное на машинке, за подписью и печатью ЖЭКа — не моего, другого, — оно сообщало, что здесь работает кружок мягкой игрушки: понедельник и четверг с семнадцати, руководитель О. П. Санникова, вход свободный.

— Ольга Петровна существует? — спросил я.

— Существует, — сказал Мурат. — Мать Кабана. Она даже игрушки иногда шьёт.

Кабан кивнул с достоинством человека, чья мать прикрывает подпольную секцию каратэ кружком мягкой игрушки и при этом действительно шьёт.

За дверью была лестница вниз, за лестницей — подвал: низкий, сухой, выбеленный, с трубами под потолком. Пахло потом, извёсткой и почему-то яблоками. Пол устилали самодельные маты — брезент, набитый ватином, простёганный крупными стежками, я догадывался чьими. У стены стояла макивара из доски, обмотанной верёвкой, висел мешок, набитый явно не тем, чем положено. В углу — шведская стенка, честно украденная, судя по казённой краске, из какого-то спортзала.

А на стене, под стеклом, как в музее, висели листы.

Я подошёл. Это были фотокопии — серые, контрастные до черноты, переснятые с переснятого: страницы японской книги. Фигуры в стойках, стрелки, иероглифы. Пятое поколение, если не седьмое. Лица людей на рисунках уже слились в пятна, стрелки местами оборвались, и подпись под одной из фигур была старательно обведена от руки шариковой ручкой — чтобы совсем не пропала.

Вся техника, по которой эти люди учились, существовала в стране в том же виде, что и моё кино: копия с копии с копии, без перевода, добытая через десятые руки. Они разбирали дрожащие стоп-кадры своей науки задолго до того, как я показал им первый настоящий.

— Сэнсэй, — подал клич Мурат куда-то в глубину подвала.

Из-за фанерной перегородки вышел человек лет сорока. Невысокий, сухой, в трико, с полотенцем на шее и лицом сельского учителя физики. Посмотрел на меня без выражения, потом на Мурата.

— Это он, — сказал Мурат.

— Который переводит.

— Который показывает.

Сэнсэй подал руку — сдержанно, ладонь была как деревянная.

— Николай Степанович, — представился он без «сэнсэя». — Ребята говорят, у вас фильм. Ли Сяолун.

Он произнёс это имя не по-нашему — не «Брюс Ли», а так, как оно было написано в источниках, с которых переснимали его серые листы. Я отметил и это.

— «Выход Дракона». Третья копия, видно движение.

— Кино, — сказал Николай Степанович, и в это слово поместился весь его скепсис. — Кино — это кино. Там монтаж, тросы и оператор. Учиться по кино — как учиться плавать по картине Айвазовского.

— Согласен, — кивнул я.

Он поднял бровь.

— Согласен, — повторил я и добавил. — Учиться надо у тренера. Кино не заменяет ни вас, ни книгу, ни зал. Кино делает одно: показывает, что это вообще возможно. Живого движения ваши ребята не видели никогда — только вот это. — Я кивнул на серые листы. — Стрелочки. Человек не может стремиться к тому, чего ни разу не видел целиком. Теперь увидели. Дальше — ваша работа, не моя.

Николай Степанович молчал. У него было лицо человека, который приготовился спорить и которому не оставили с чем.

— Тёма, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Что ты понял?

— Что я локоть роняю! — радостно доложил Тёма.

— Это я тебе два года говорю.

— А теперь я видел!

Что-то прошло по лицу Николая Степановича — не согласие, тень согласия. Он повернулся ко мне:

— Ребят от занятий не отрывать. Утро — можно, вечером у нас работа. И вот что ещё.

Он подошёл ближе. Говорил тихо, только мне:

— Вы понимаете, где вы находитесь?

— Понимаю. Двести девятнадцатая прим. До пяти лет.

— И приходите.

— И прихожу.

Николай Степанович посмотрел на меня ещё секунду — как смотрят на снаряд, который решили допустить в зал, — и отошёл к своим. Аудиенция кончилась.

У двери меня догнал Мурат.

— Теперь знаешь, где мы, — сказал он.

Я кивнул. Мы оба понимали, что это работает в обе стороны, и оба не стали говорить это вслух.

Домой я шёл через снег — настоящий, беленький, скрипучий.

Вечером,