Видеосалон 1986 - Павел Смолин

у двери с общей тетрадью — завёл собственную, в свою я его не пустил, — отмечал палочками вошедших и говорил «проходим, не задерживаем» с интонацией, которую мог взять только у гардеробщицы тёти Зины. Соучредитель наслаждался своим бесплатным входом и социальной значимостью.

Толик занимал именной стул у батареи и добровольно исполнял обязанности технадзора: перед сеансом обходил подставку, трогал сварные швы и сообщал «стоит». Один раз к нему попытался сесть чужой — Толик ничего не сделал, просто посмотрел, и человек пересел сам.

Тётя Валя заходила «проверить помещение» по средам, проверяла его из заднего ряда до самых титров и уходила со словами «ну, порядок вроде». На «Терминаторе» она была четыре раза. Он ей нравился не меньше, чем порядок, и она продолжала мыть полы после сеансов — «да че там, чай не тунеядка».

А в субботу второй недели ко мне пришел тщетно попытавшийся остаться незамеченным конкурент. Валерий Палыч явился инкогнито: в кепке, без своего довольного лица, отдал Юрке полтора рубля, как посторонний, и сел в задний ряд. Смотрел он не на экран — смотрел на подставку, на колонку, на расстановку стульев, на меня. Считывал, как я месяц назад считывал его комнату с ковром.

Я вёл сеанс, не подавая вида, и только на «хочешь жить — за мной» позволил себе покоситься. Палыч сидел с лицом человека, у которого на глазах делают его работу так, как он не умеет, и он это понимает. Ушёл он до титров, ни с кем не заговорив. Юрка потом доложил, что «Палыч, блин, секретный такой весь» на выходе долго рассматривал шторы.

Я записал в тетрадь: конкуренты начали ходить на разведку. В моей системе координат это была не угроза. Это была рецензия и признание. Мать в салон не ходила — но в конце месяца я вернул ей прокатные пятнадцать рублей и, отдельной монеткой, две с половиной копейки: два процента годовых, посчитанные за месяц, честно, по-сберкассовски.

Мать пересчитала.

— Копейки не хватает, — сказала она.

— Округление, — пояснил я.

— В сберкассе округляют в пользу вкладчика, — отрезала мать и копейку взяла. По-моему, это был лучший финансовый день её жизни, включая обе премии.

Деньги шли. Не золотые горы — вечер приносил полтинник с копейками, неделя сто пятьдесят, и из них вычитались аренда, кассеты, прокат и долг Славику, который я гасил кусками, — но это были живые деньги, заработанные единственным способом, который я считал своим. К декабрю долг усох до сотни, а в тетради появилась страница «Оборот», на которую было не стыдно смотреть.

Проблема была не в деньгах. Проблема была в том, что одну кассету город в какой-то момент досматривал весь и терял интерес.

Три недели «Терминатора» вычерпали всех, кто ходит: двор, политех, Заречную, знакомых знакомых. В пятницу я впервые увидел в зале свободный стул, и этот стул сказал мне больше, чем сказала бы пустая касса. Славик предлагал «Рокки-три» и обезьяну, но у Славика за душой было четыре барыги и один канал, и весь этот канал возил пятые копии.

Об этом предстояло думать отдельно и всерьёз. Но думать я собирался после — потому что во вторник Славик принёс кассету.

* * *

Он вошёл в красный уголок с коробкой, которую держал двумя руками, как выносят награду.

— Всё, — с порога заявил он. — Достал. Ты мне теперь по гроб.

Кассета была свежей перезаписи, в коробке от чистой TDK, и на наклейке чужим почерком, через десятые руки, было выведено: «ВЫХОД ДРАКОНА (Брюс Ли) кар.».

— Сто двадцать, — огласил ценник Славик. — Как за родную. Барыга клялся, что третья копия, но ты проверь, я в этой херне не секу совсем.

Я отдал сто двадцать — кассета покупалась насовсем, не в прокат: у неё в моих планах была отдельная жизнь, — и в тот же вечер устроил приёмку.

Дома, за полночь, с блокнотом. Копия была честная третья: цвет держался, контуры стояли, звук шёл чисто, насколько это слово вообще применимо к гонконгскому звуку семьдесят третьего года, который и в лицензии-то не очень. Я гнал плёнку и писал столбиком показания счётчика: ноль сто сорок — выход героя, ноль восемьсот — остров, две двести — подвал с шестами, две восемьсот сорок — зеркальный зал.

На зеркальном зале я поймал себя на том, что блокнот лежит на колене, а я просто смотрю.

Сороковой, наверное, раз в жизни. Кино все еще работало.

В среду после сеанса я подозвал Мурата.

— Пришла, — обрадовал его я. — Третья копия, я проверил. Видно всё.

Четверо переглянулись — коротко, без слов, как переглядываются люди, у которых внутри уже всё решено и осталось согласовать протокол.

— Когда? — спросил Мурат.

— Завтра. В десять утра. Салон закрыт, зал пустой, никого не будет. Смотрите сколько хотите. Захотите — отмотаю назад, поставлю ещё раз. Хоть пять раз. По кадрам, если надо.

— Сколько?

— Нисколько.

Мурат молчал секунд пять. За эти пять секунд я успел прикинуть, что примерно с этого места моя жизнь здесь поворачивает и обратно уже не отматывается.

— Почему? — спросил он наконец.

Был соблазн сказать что-нибудь красивое. Про то, что я знаю, каково это — хотеть научиться, когда учиться не у кого и не по чему.

Я решил не выпендриваться.

— Потому что вы будете смотреть внимательно. А это редкость.

Мурат кивнул. Один раз.

— В десять, — сказал он. — Мы придём.

Они пришли в девять пятьдесят девять. Я специально посмотрел на часы — и зауважал: так в этом городе не приходил никто, включая слесаря Витю, тётю Валю и городской транспорт.

Утренний красный уголок выглядел непривычно: шторы открыты, декабрьское солнце лежало на полу квадратами, и двадцать восемь стульев стояли пустые. Я оставил четыре, в первом ряду, остальные составил к стене — и по тому, как четверо посмотрели на эту расстановку, понял, что жест прочитан правильно: это не сеанс. Это занятие.

— Значит так, — хлопнул я в ладоши. — Регламент простой. Останавливаю, где скажете. Отматываю сколько скажете. Одно ограничение: на паузе больше минуты не держу — аппарат жуёт плёнку, а плёнка у нас одна на весь город.

— Понял, — сказал Мурат за всех.

Первый час они смотрели молча. Совсем молча — я не слышал даже дыхания, только гудел «Рубин» и шуршала плёнка. Смотрели они странно для обычного зрителя и правильно для профессионала: почти не следили за сюжетом, зато на каждом движении Брюса Ли четыре головы делали одинаковое микродвижение — не вслед за камерой, а вслед за ногой.

На подвале с шестами Тёма не выдержал первым:

— А можно вот это вот… ещё