Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Секция «атлетической гимнастики» в подвале дома на Пионерской, которая стала гимнастикой только с восемьдесят первого, когда за карате стали давать до пяти лет. Вход по знакомству, на дверях расписание кружка мягкой игрушки.

Я переводил дальше. Голос не дрогнул. Следующие сорок минут я работал не на весь зал, а на четверых.

Не подхалимничал — добавил точности там, где обычно можно смазать. Когда Шварценеггер брал оружие, назвал каждый ствол по имени, хотя мог бы сказать «взял автомат». Когда пошла драка в участке, замолчал совсем и дал им смотреть.

Тот, который сел первым, за весь фильм не шевельнулся ни разу.

Кассета кончилась. Свет.

Народ повалил к выходу, гудя, пересказывая друг другу то, что все только что видели своими глазами. Через минуту в красном уголке остались я, перемотка, тётя Валя со шваброй в дверях и четверо.

Тётя Валя посмотрела на них, посмотрела на меня, беззвучно сказала мне что-то губами и ушла в коридор.

Первый подошёл к столу. Лет двадцать пять, невысокий, с тем самым спокойным лицом, по которому ничего не понять. Взял коробку от кассеты, посмотрел на самодельную наклейку.

— Ты переводил, — сказал он.

Не спросил.

— Я.

— Сам?

— Сам.

Он положил коробку.

— У Гриши на Октябрьской тоже показывают. Там переводчик в нос гундосит, ничего не разобрать. — Пауза. — У тебя лучше.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Это факт.

Мне это скорее нравилось.

— У вас есть про восточные единоборства? — спросил один из тех, что стояли сзади, и тут же получил от старшего короткий взгляд, от которого заткнулся.

Но вопрос прозвучал, а у меня был на него ответ — Славикова цепочка уже запущена:

— Сейчас — нет, но будет. «Выход Дракона». Брюс Ли. Семьдесят третий год. Копию обещали третью. Я проверю — хуже не покажу, там надо видеть всё. Драка в зеркальном зале просто атас.

Тишина за спиной у старшего стала другого качества.

— Когда? — спросил он.

Правильный вопрос. Не «сколько», не «а не врёшь» — «когда». С человеком, который спрашивает «когда», можно иметь дело.

— Недели две. Идёт через Москву, я тут не ускорю. Салон работает среда, пятница, суббота, с семи. Как кассета придёт — вы узнаете первыми. Додзё ваше знаю.

Главный от «додзё» расплылся в улыбке, кивнул и протянул руку:

— Мурат.

Я пожал.

Трое за его спиной чуть заметно расслабились, и один — самый младший, лет девятнадцать, с уже сломанным носом — не выдержал:

— А в зеркальном зале — там правда с зеркалами?

— Там правда с зеркалами.

— Ой, мля, — с чувством выдохнул он.

Мурат вздохнул, как вздыхает старший брат. Потом достал из кармана куртки деньги, отсчитал шесть рублей и положил на стол, рядом с коробкой от «Терминатора».

— Вы с середины смотрели, — заметил я.

— Досмотрим, — сказал Мурат. — В среду зайдём. На целого.

Они вышли — тем же порядком, младший последним, придержав дверь.

Тётя Валя вернулась со шваброй раньше, чем я успел собрать выручку.

Мыла она молча, углами — хотя по договоренности мыть должен был я, вот она, трудовая совесть получающей аж тридцать как бы совсем не заслуженных личным трудом денег — поглядывая на меня, и по этим взглядам было понятно: у неё есть сообщение, и она выбирает форму подачи.

— Эти-то приличные, — наконец кивнула она на дверь, опершись на ручку швабры. — Местные, с Пионерской. Старшего знаю, он Зинаиды-крановщицы сын. Спортсмены.

— Хорошо, — кивнул я.

— А я чего сказать хочу. — Она отжала тряпку. — Те двое, что ко мне летом приходили. Которые срамоту крутить предлагали, я тебе говорила. Они вот такие же были с виду. Спортивные, куртки, стрижки. Только не наши. С того берега.

Швабра прошлась под первым рядом и вернулась.

— Я к тому, — заключила тётя Валя, — что по виду они одинаковые. А ты разбирайся давай, кто есть кто. Помещение казённое.

Я записал это — не в тетрадь, туда такое не записывают. В ту же боковую память, где уже лежало её летнее «двое приходили».

Спортивные. С того берега. Предлагали срамоту и получили от ворот-поворот.

Пока это были просто приметы.

Я собрал со стола выручку, шесть муратовских рублей положил отдельно, перемотал кассету и выключил свет.

Ноябрь восемьдесят шестого. За окном мело.

Я улыбался, чувствуя, что все наконец-то правильно.

Глава 9

Четверка каратистов пришла в среду к началу сеанса. Зал к их приходу устоялся: двадцать восемь сидячих, человек семь стоячих — вторая неделя, сарафан работал, и «Терминатора» город смотрел уже не по легенде, а по второму разу, приводя тех, кто не поверил пересказу.

Каратисты вошли без пятнадцати семь, и зал перестроился сам, как перестраивается вода вокруг камня. Никто ничего не говорил — просто на втором ряду образовались четыре свободных стула, а те, кто их освободил, оказались у стены с таким видом, будто там и стояли.

Я отметил порядок посадки. Первым — Мурат. Потом здоровый, которого Мурат, двигая стул, назвал Кабаном, и это было не прозвище, а, судя по плечам, диагноз. Потом Тёма со сломанным носом. Четвёртый сел последним и молчал — как я успел понять ещё с пятницы, это было его основное состояние.

Смотрели они не так, как зал.

Зал ахал, ржал, комментировал и жил. Эти четверо работали. На погонях сидели ровно, на диалогах ровно, а на каждой драке — я видел это боковым зрением, не отрываясь от микрофона, — у всех четверых менялась посадка: спина отделялась от спинки стула, вес уходил вперёд, на края сидений. Четыре человека смотрели кино всем телом.

После сеанса Тёма задержался у стола.

— А чего он в конце руку так? — Тёма показал, как Терминатор в конце тянул руку. — Ему же полтуловища оторвало. Больно же.

— Ему не больно. Он машина.

— Машина, — повторил Тёма с сомнением. — А чего тогда страшно?

Вопрос был, между прочим, на уровне хорошей киноведческой статьи, и я ответил честно:

— Потому что ему не больно. Всё, что нас останавливает, его не останавливает. Страшно не то, что он сильнее. Страшно то, с чем нельзя договориться, он не устает, и всегда придет за тобой.

Тёма думал над этим секунд пять, шевеля сломанным носом.

— Как военкомат, — подобрал он наконец аналогию.

Кабан, ждавший его у двери, издал короткий звук, который у него, видимо, означал смех.

Три недели прошли как хорошая смена — в работе, которую не замечаешь. Салон набирал ход. Среда, пятница, суббота, с семи. К концу второй недели у меня сложился штат, которого я не нанимал. Юрка сам себя назначил на билеты. Стоял