Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Первую попытку я потратил на честность.

— Здравствуйте. Мне бы к студентам, я по обмену.

— По какому обмену?

— По культурному.

Вахтёрша посмотрела на меня поверх спиц.

— Тута все по культурному, — сообщила она. — Пропуск.

Вторую попытку я построил на профсоюзной риторике.

— Я по обмену опытом.

— Опыт у всех есть, — не поднимая глаз, отозвалась вахтёрша. — Пропуск.

Третья попытка, с упоминанием, что я из области, провалилась ещё быстрее: «из области» вахтёршу не тронуло вовсе. Судя по всему, области ходили сюда потоком, и все с опытом.

Спас меня, как это часто бывает, товар.

Из дверей вышел парень — высокий, чернокожий, в куртке и вязаной шапке, натянутой до бровей, — и, проходя мимо, скользнул взглядом по моей сумке. Сумка была характерная: тяжёлая, углы квадратные, ровно по размеру видеокассеты. Такие сумки в этом дворе, судя по всему, читались с трёх шагов.

Парень остановился.

— Продаёшь?

— Покупаю.

Он посмотрел на меня внимательнее, и что-то в его лице сдвинулось — как у Славика, когда тот увидел мою варёнку.

— Покупаешь, — повторил он с интересом. — Кто покупает, тот заходит. Идём.

Вахте он объявил на ходу, не сбавляя шага:

— Тётя Зина, это ко мне. Земляк.

Вахтёрша посмотрела на моё лицо, потом на его. Сходство между нами было не самое очевидное, но тётя Зина, видимо, устала за смену.

— Ага. Земляк, — буркнула она и вернулась к вязанию. — До девяти чтоб.

Так я попал внутрь, и попал за счёт того единственного гражданства, которое здесь признавали безоговорочно — гражданства человека с деньгами.

Звали его Ассан, приехал он из Гвинеи, учился на четвёртом курсе строительного и говорил по-русски так, что я через десять минут перестал замечать акцент, а через двадцать — начал завидовать словарному запасу.

— Ты не бойся, — объяснял он, ведя меня по коридору. — У нас нормально. У нас лучше, чем в русской общаге. Там пьют, у нас торгуют.

Я был уверен, что у нас торгуют, а здесь — пьют не меньше, но спорить не захотел.

У лестницы нам встретился щуплый темнокожий парень в кожаной куртке, который поздоровался с Ассаном чрезвычайно радушно и с ходу поинтересовался, не нужно ли гостю чего.

— Иди, Мамаду, — отрезал Ассан. — Гость мой.

— Я же просто спросил.

— Ты никогда просто не спрашиваешь.

Мамаду удалился без обиды, как человек, у которого таких попыток за вечер двадцать.

— Он что, правда шакал? — уточнил я.

Ассан посмотрел на меня с уважением.

— Тебе у метро сказали? Значит, до самого метро дошла слава. — Он покачал головой. — Нет, он не шакал. Он торговец, просто плохой.

Коридор седьмого этажа пах одновременно жареным луком, специями, которым я не знал названия, табаком и общажной сыростью. Из-за одной двери гремела музыка — что-то духовое, латинское, живое. Из-за другой шла тихая арабская речь нараспев. Мимо прошли двое, поздоровались с Ассаном на языке, который я опознать не смог даже приблизительно.

Это была, наверное, самая нерусская сотня метров, по которой я ходил за две жизни, и находилась она в двадцати минутах от Кремля.

— Тебе что надо-то? — спросил Ассан.

— Кино. На кассетах.

— Кино у всех есть. У кого какое. — Он загнул палец. — У арабов — кино египетское. Драмы. Три часа мужчина плачет, потом женщина плачет, потом оба плачут, потом свадьба. Русские не берут.

— А ещё?

— У кубинцев — американское, но всё старое и всё с испанским звуком. Ещё у кубинцев музыка, но её не продают, её слушают. — Второй палец. — У вьетнамцев — боевики. Хорошие боевики, гонконгские, только копия… — Ассан сделал рукой волнообразное движение, означавшее, видимо, качество, — плавает.

— Плавает — это плохо.

— Это дёшево, — поправил Ассан. — Ты сам решай, чего тебе.

— А у ваших? — спросил я. — У африканцев?

— У наших кино нет, — с достоинством ответил Ассан. — У наших музыка. Но её тоже не продают.

— Слушают?

— Танцуют.

Он остановился у двери с бумажкой «Стучать!!!» — три восклицательных знака, один подрисован фломастером, — и дверь эта оказалась его собственной.

— Только сразу говорю: у нас не деньгами.

— А чем?

Ассан посмотрел на меня с жалостью человека, объясняющего очевидное.

— Всем. У нас тут рынок. Это у вас, у русских, культуры бартера нет — вы всё в рубли переводите. А рубль, — он поднял палец, — это не ценность. Рубль — это очередь.

Я подумал, что за одну эту фразу его можно было бы взять в мой коммерческий отдел той жизни без всяких собеседований.

Рынок работал так.

Стоимость кассет выражалась не в рублях, а в том, что было нужно владельцу и чего не было в магазине, и стоимость эта держалась в голове у каждого обитателя коридора.

За следующий час я узнал, что джинсы идут по две кассеты, что чистая кассета сама по себе валюта высшей пробы (за одну чистую дают полторы записанных), что советские значки уходят на родину пачками и что за импортную зубную пасту можно получить час чужого видеомагнитофона.

Отдельного изучения заслуживала солдатская шапка-ушанка: за неё давали кассету, и брали её, как объяснил Ассан, исключительно чтобы сфотографироваться в ней на фоне снега и отправить домой. Носить не носили. «В ней жарко и она колется. Но мама должна видеть, что сын в России». Таким образом, четверть коридора имела дома в Африке фотографию в ушанке, и, по прикидкам Ассана, ушанок в общежитии было больше, чем в ближайшей воинской части.

Отдельной статьёй шёл чай.

— Индийский, — объяснял Ассан благоговейно. — Со слоном. Настоящий. Кубинцам не давай, они его на кофе меняют, а сами не пьют.

— А кому давать?

— Мне давать.

Логика была безупречной. Чая у меня, к сожалению, не было. Зато была одна вещь, которой не было ни у кого в этом коридоре, и вещь эта лежала в кармане пиджака.

Я показал Ассану фотографию Брюса Ли.

Свою, отпечатанную в ванной, ту самую, где я вытянул тени и выровнял контраст, — две штуки из старых запасов случайно завалялись в пиджаке с ноября.

Ассан взял её двумя пальцами, поднёс к лампе и надолго замолчал.

— Откуда?

— Сам печатаю.

— Ты фотограф?

— Я по кино.

— Слушай, — Ассан оторвался от карточки. — У нас за такое… Знаешь что? Пошли к Хосе. Хосе тебе кассету даст. Хосе за Брюса Ли мать родную даст.

Насчёт матери он, как выяснилось, преувеличил незначительно.

Хосе, кубинец из Сантьяго-де-Куба, жил в комнате, обклеенной изнутри вырезками из журналов, и держал в этой комнате культ.

Культ был посвящён двум богам: революции и кино. Над кроватью висел Че, рядом с Че