Видеосалон 1986 - Павел Смолин

— Ой, — выдохнул Хосе, увидев мою карточку.

Дальше он говорил минут пять, из которых по-русски было процентов сорок, и суть сводилась к тому, что вот у него что есть, а вот такого нет, а вот такого качества нет ни у кого во всей общаге, и где я это взял.

— Сам печатаю.

— Ещё есть?

— Одна. Но могу прислать.

Хосе схватил мою руку и потряс её, как насос.

Кассеты у него были в чемодане под кроватью, и чемодан этот оказался кладбищем несбывшихся ожиданий: американское кино с испанским дубляжом, записанное родственниками с кубинского телевидения. «Челюсти» по-испански. «Рокки» по-испански. Какой-то вестерн, где Клинт Иствуд разговаривал голосом, идеально подходящим для рекламы курорта.

— Русские не берут, — Хосе развёл руками. — Смотрят пять минут, говорят: не понимаю. Я говорю: там же всё видно! Он говорит: не понимаю.

Я перебирал чемодан и чувствовал знакомое тепло под ложечкой.

Опять неликвид. Опять брак по чужой логике — и опять товар по моей, потому что мне звуковая дорожка не нужна вообще ни в каком виде: я её выключаю.

Испанский. Немецкий. Японский, до которого я пока не дошёл. Вся страна отбраковывала кассеты по признаку, который для меня не существовал.

— Беру три, — я отобрал те, где картинка была четче. — Что за них хочешь?

— За те три? — Хосе задумался, глядя на моего Брюса. — Одну карточку.

— За три кассеты одну фотографию?

— Ты не понимаешь, — серьёзно объяснил Хосе. — Кассета — это кино. Кино я посмотрел, и всё. А это, — он поднял карточку, — это на стену. Навсегда.

Спорить с человеком, у которого своя теория ценности, я не стал.

Из комнаты Хосе я вышел с тремя кассетами, отдав фотографию, отпечатанную из рубля бумаги и полутора часов ночного времени. Курс получался такой, что стародольские спекулянты удавились бы от зависти.

Дальше был арабский коридор.

Там мне налили чаю — настоящего, с кардамоном, в маленьких стаканчиках, — и полчаса очень вежливо показывали египетские мелодрамы, каждую предваряя фразой «это лучший фильм». Четвёртую предварили фразой «а это самый лучший», и в интонации я услышал, что запасы превосходной степени у хозяина не ограничены. Я честно посмотрел куски четырёх. Все четыре были про любовь, разлуку, семейную честь и заканчивались, судя по объяснениям, слезами.

Брать я не стал и объяснил почему: у меня в зале сидят слесари, каратисты и тётя Валя со шваброй.

Хозяин комнаты, серьёзный юноша по имени Валид, подумал и признал аргумент, добавив к нему совет:

— Женщинам показал бы, — заметил он. — Женщинам это хорошо идёт.

Я мысленно записал совет в тетрадь. Совет был профессиональный: Валид, судя по всему, разбирался в аудитории лучше половины советского кинопроката — тот делил зрителя на «трудящихся» и «молодёжь», а Валид сразу на мужчин и женщин, и Валид был ближе к кассе.

У вьетнамцев боевики действительно плавали, а торговались они коллективом: в комнате жили пятеро, и по каждому вопросу все пятеро совещались, тихо и быстро, после чего итог совещания оказывался ровно тем же, что был до него. Я посмотрел десять минут и отказался: то, что Ассан называл «плавает», было шестым поколением, а шестое поколение у меня уже показывал Палыч. Пятеро посовещались и не обиделись.

— Ты привередливый, — с уважением заметил Ассан.

— Я с копиями работаю. Мне нельзя иначе.

— Тогда тебе к Кэндзи, — решил Ассан. — У Кэндзи вообще никто ничего не берёт.

Кэндзи жил на девятом, в одиночной комнате, и это объясняло многое: одиночная комната в этом здании означала либо большие связи, либо полное отсутствие компании.

Он открыл дверь после первого стука, что тоже было необычно — в этом коридоре сначала спрашивали, кто.

Двадцать пять лет, тонкий, в очках, в свитере под горло. За спиной у него была комната, поразившая меня чистотой: заправленная койка, стол, на столе — стопка книг корешками в одну линию, и над столом от руки написанный по-русски список трудных для японца слов.

— Здравствуйте, — аккуратно, как на экзамене, поздоровался он.

Ассан объяснил ситуацию тремя словами и испарился — у него внизу шли какие-то свои переговоры.

Кэндзи Ватанабэ, стажёр Института русского языка имени Пушкина, второй год в Москве, специальность — русская литература девятнадцатого века, тема — Лесков. Всё это он изложил в первые полторы минуты, стоя, потому что не догадался предложить мне сесть, а я не догадался попроситься.

— Мне сказали, у вас есть кассеты, — перешёл я к делу.

— Есть, — подтвердил Кэндзи с непонятной интонацией. — Их не берут.

— Почему?

— Потому что там японский язык, — он посмотрел на меня как человек, объясняющий это в двадцатый раз. — Никто не понимает. Приходили двое, посмотрели, сказали… — Он на секунду замялся, подбирая цитату, и выдал её с академической точностью: — «Это чё, китайщина какая-то?»

— И вы больше никому не показывали.

— Я больше никому не показывал.

Он всё-таки предложил мне сесть — на стул, сам сел на койку — но, прежде чем достать коробку, замялся и задал вопрос, который явно носил в себе давно:

— Простите. Вы русский. Что значит слово «шакал»? В смысле человека. У Ожегова только животное.

— А где слышали?

— В коридоре. Про Мамаду. Часто.

Я объяснил, как мог: не вор, но и не честный, скорее человек, который всегда рядом с чужой удачей и никогда — с чужой бедой. Кэндзи выслушал, кивнул и записал в тетрадку. Потом достал из-под койки коробку.

Кассеты в коробке лежали по алфавиту, каждая подписана дважды: сверху иероглифами, снизу латиницей, аккуратнейшим почерком. Мать присылала ему их из Иокогамы, по две-три в посылке, вместе с чаем и лапшой, потому что сын скучал.

— Это японские фильмы?

— Это… — Кэндзи задумался, как переводчик над трудным местом. — Разное. Кино есть. Мультипликация есть. Много мультипликации.

— Покажите мультипликацию.

Он поднял на меня глаза, и в них было ровно то же выражение, что у Хосе при виде Брюса Ли.

— Вы хотите мультипликацию?

— Хочу.

— Русские не хотят мультипликацию, — осторожно проговорил Кэндзи. — Русские спрашивают: американское есть? Я говорю: японское. Они говорят: а зачем?

Он вставил кассету в маленький японский аппарат, стоявший на тумбочке, и я в очередной раз убедился, что мировая экономика устроена смешно: у стажёра-филолога в общежитии стоял видеомагнитофон, за который в Стародольске отдали бы «Жигули».

А потом пошла картинка, и я перестал ёрничать.

Копия была первая или вторая — чистая, с эфира, с идеальным цветом. И это было рисованное кино такого уровня рисунка, какого в этой стране сейчас