Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье - Людмила Станиславовна Ильинская

а «стелы с оружием» — к мужским. Сомнения в правильности такого мнения возникли, когда из 1211 постепенно накопившихся фрагментов было составлено 596 стел, и из них лишь 82 оказались «стелами с оружием», тогда как 514 (более чем в шесть раз!) — «с орнаментом». М. Л. Нава, занимающаяся все эти годы обработкой и публикацией материала стел из Сипонта, высказала мысль, что «стелы с оружием» могут быть признаком не любого мужского захоронения, а какой-то определенной категории воинов, относящейся к верхушке давнского общества[322].

Помимо «основных» изображений, стелы обоих типов имеют ещё и множество сцен, развернутых в оставшемся свободном от орнамента, украшений или оружия пространстве. Эти как бы «вторичные» (по отношению к воплощенному в камне «телу» покойника) изображения особенно для нас интересны ввиду своего необыкновенного сюжетного разнообразия. Здесь представлены погребальные трапезы; поединки; траурные процессии под музыку; жертвенные возлияния, которые в ситулах или иных сосудах несут на головах то женщины, то некие птицеголовые существа с человеческими телами; охота, пешая и конная, с собаками и без них; война и отдельно стоящие колесницы и лежащее оружие; кораблики с четырехугольным парусом и небольшим экипажем; встречи или беседы двух персонажей; животные и птицы — то охотящиеся, то спокойно стоящие; чудовища и фантастические существа и другие мотивы. В качестве фона этих сцен — животные (чаще всего волки и зайцы), птицы (преимущественно водоплавающие и ласточки), реже — рыбы, но вместе с тем — мужские фигурки, свастики и меандры, у всех народов символизирующие обычно плодородие[323].

Изображения эти дают представление об уровне развития давнского общества до поглощения его греками, о различных сторонах его жизни — месте в ней охоты, но также и земледелия (сцены растирания зерна на жерновах), ткачества (женская фигурка перед ткацким станком, сценки ткачества), мореплавания, военного дела (разнообразное оружие, колесницы, военные сцены) и даже музыкального искусства (лира, форминга).

Вместе с тем они документируют религиозную идеологию давнов. С одной стороны, широко представлен сам погребальный обряд с его печальным шествием и жертвенными дарами, поминальной трапезой и, возможно, ритуальными поединками, с другой — речь идет о каком-то символическом языке, который ещё предстоит разгадать, но отдельные его символы могут быть поняты уже сейчас благодаря параллелям в религиях других древних народов Центрального Средиземноморья. Давнские кораблики имеют аналогии и с кораблем стелы Новиллара (Пицен), и с изображениями на сосудах импасто у фалисков, и с сопровождавшими покойника сардскими моделями кораблей[324]. В плане соприкосновения с потусторонним миром следует трактовать изображение похожего на волка чудовища, сидящего с угрожающе разинутой пастью перед человеческой фигуркой. Как проводы покойника может рассматриваться сцена встречи мужского персонажа с котомкой и женского с ситулой на голове, руки которых как бы в приветствии соединяются на разделяющем их вертикальном жезле. Изображение женщины перед ткацким станком может быть понято в свете той роли, которую играют прядение и ткачество в мифах и фольклоре разных народов[325]. Но наиболее интересной представляется символика тотемистического характера.

Обилие птиц и птицеголовых людей среди изображений, часто встречающихся на давнских стелах, — не только и не столько отражение окружавшей давнов фауны, сколько мотив, тесно связанный с их религиозными представлениями. Эти изображения впервые сделали понятными истоки греческой легенды о превращении спутников Диомеда в птиц на прилегающем к Апулии островке. Сообщение не только Лика и Тимея, на которое ссылается комментатор Ликофрона, но и Страбона о ручных птицах на одном из Диомедовых островков показывает, что почитание птиц давнами сохранялось и полтысячелетия спустя после утраты ими независимости. Греки, увидев необычное для них почитание птиц и, возможно, зная от давнов предания о времени, когда птицы эти были людьми, воплотили незамысловатые рассказы местного населения в поэтической легенде о спутниках своего героя Диомеда, превращенных в птиц, напоминающих лебедей. Они не могли знать, что не только у италийских «варваров», но и у многих других народов на ранних ступенях исторического развития птицы, обычно воспринимаемые как первопредки, — общий элемент религиозномифологической системы и ритуалов[326]. Как выяснено современными исследователями, особенно широко «птичьи» мотивы распространены в балканском регионе[327], откуда, согласно традиции, переселились давны.

Ещё интересней в давнской иконографии мотив волка, поскольку он связан с названием племени Δαυνοι, Daunii, имеющем значение «принадлежащие к волкам»[328]. Форма эта чисто иллирийская, входящая, как установлено на обширном материале В. В. Ивановым, в круг «волчьей» теонимики и антропонимики[329]. Здесь проявляется характерное для мифов многих народов представление о вожде племени в образе волка или наделение его способностью превращаться в волка[330]. «Волчья» природа родоначальника давнов Давна подкрепляется его происхождением: в греческой мифологии он сын Ликаона (λυχος — по-гречески волк), превращенный богами в волка. В свете этих представлений становятся понятными без конца повторяющиеся на давнских стелах сцены погони волков за зайцами и изображения бегущих волков (итальянские ученые неправомерно считают их собаками). Это прославление силы и быстроты единоплеменников, отождествляемых с волками.

Для мифологического образа волка у многих народов характерна также связь с подземным миром. Его властитель приобретает черты чудовищного волка-пса, пожирающего души мертвых[331]. И упоминавшееся уже волкообразное существо, готовое проглотить стоящего перед ним человечка, полностью вписывается в этот круг представлений.

На мифологический уровень выводит и сценка с сидящими друг против друга волком и козлом. Для её понимания могут быть привлечены латинские параллели (связь волка и козла в празднике луперкалий). Главная часть луперкалий (от латинского lupus — волк), приходившаяся на середину февраля, считавшегося в античности месяцем очищения от смерти, состояла в том, что город обегали обнаженные, в одних набедренных повязках, жрецы-луперки с ремнями из шкуры жертвенного козла в руках, удары которых, как верили суеверные римляне, прогоняли все дурное и способствовали плодородию[332]. Комментатор Вергилия Сервий, использовавший более раннюю антикварную литературу, сообщает, что в ритуал праздника входило принесение в жертву козла[333]. По сведениям Плутарха, также сведущего в антикварной литературе, жертвовалась наряду с козлами и собака (видимо, по сходству с волком)[334]. Символика волка и козла на давнской стеле идеально вписывается в обряд луперкалий, относящихся к культу пастушеского божества Фавна, введенному в Лации по преданию аркадинянином Эвандром[335]. Поскольку Faunus — это латинизированное имя Daunus, отмеченная близость не случайна.

Таким образом, наряду с элементами, общими для народов, находящихся на сходных стадиях общественного развития, можно думать о параллелях, ведущих в тот регион и к тому этническому пласту, на которые указывает античная традиция, возводя родословную Давна к Ликаону, сыну Пеласга, эпонима пеласгов