Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

людей обращать внимание на свою вину и брать ответственность. Только тут и заключается самая важная разница между тем, что человека можно «пристыдить», подвести к самой границе того состояния, где отношения между ним и Абсолютом почти безнадежно уничтожены, и настоящим, глубинным, обездвиживающим стыдом.

Этот страшный стыд наступает не за конкретную ситуацию, а за свою самость. Так стыдятся порой рассказать о неугодных родственниках, потому что ощущают с ними связь. Но связь эта видна только смотрящему изнутри, в мире ее чаще всего и не видно, а стыд за нее есть. Впрочем, чаще всего стыдятся какой-то своей потенции, пусть не наличной, а глубоко сокрытой, но стыдящемуся ее истерика перекрывает сам Абсолют.

А если же она выходит наружу? Тогда человек либо впадает в агрессию, чтобы отвоевать в глазах мира самого себя или свою отличность от того, что он пытался скрыть, либо замыкается в себе и не двигается ни назад, ни вперед, а если совсем по-честному, ему бы хотелось просто исчезнуть из мира настолько, насколько возможно.

Стыдно, стыдно. За эту то ли мою, то ли передавшуюся мне по наследству потенцию мне невыразимо стыдно. Стыдно за то, что она есть во мне и то словом, то делом она стучится в мир. Если во мне она вдруг отступила, то вот мой родственник тут как тут – показывает мне то, что я будто победила и преобразовала, а все же нет. Или да? Или нет? Может быть, есть кусочек мира, который меня примет и такой?

——

В «Философских исследованиях…» Фридрих Шеллинг писал: то, что вызывает у человека стыд, на самом деле существует вне времени и есть, по сути, изначальные потенции человека. «Как часто человек уже в детстве, в возрасте, когда с эмпирической точки зрения нельзя допустить, что он способен свободно действовать и размышлять, проявляет склонность к злу, которую, как заранее можно предвидеть, нельзя будет искоренить ни дисциплиной, ни воспитанием и которая впоследствии действительно приносит дурные плоды, замеченные нами в зародыше. И все же никто не сомневается в том, что это должно быть вменено ему <..>. Подобное общее суждение о совершенно не осознанной по своему происхождению и даже непреодолимой склонности к злу как об акте свободы указывает на деяние и, следовательно, на жизнь до этой жизни; не надо только мыслить ее предшествующей во времени, ибо умопостигаемое вообще вне времени»[192].

Принять это, конечно, почти невыносимо. Ведь почти невыносимо знать, что никто другой не сможет вместо тебя вырваться из стыда, сделать стыд виной или ответственностью. Несколько легче может быть только от того, что переустановление доверительных отношений с Абсолютом, проще говоря принятие, всегда возможно. Даже Шеллинг подчеркивает, что «умопостигаемое вне времени».

В американском сериале 1999 года «Футурама» один из главных героев сказал: «Мне так стыдно… я хочу, чтобы все умерли!» Глупости. Выбирающийся из стыда, таким образом, должен был бы как раз не искать кусочек мира подальше от других, где о его промахе никому не будет известно, а напротив, посмотреть внутрь себя и отследить, как сама сила, реализовавшая то, за что стыдно, выглядит в общем виде. Осознать это значило бы сразу и понять, что саму силу (потенцию) вины вообще-то можно отпустить, словно отмотать назад и подчинить ее другому принципу. Например, если стыдно за резкость, то можно найти в себе не резкость, а тот активный и деятельный источник, а затем уже действием переопределить ее как смелость. Такое отношение преодолело бы несовершенство стыдящегося в жизни самым трудным, но самым надежным путем – восстановив его отношения с Абсолютом.

Прошлое

В «Мировых эпохах» Шеллинг пишет, что тайна всякой здоровой и деятельной жизни состоит в том, чтобы мыслить время как внутренний «времяпорождающий принцип». В самом мире никакого времени нет. Время приходит в мир через жизнь, через человека. Так же как человек, время – это организм. Органы времени – прошлое, настоящее и будущее.

Здоровая жизнь, таким образом, такая, в которой человек мыслит прошлое, настоящее и будущее в согласии и единстве, в их здоровой и взаимопорождающей гармонии. Но, как и человек, организм времени может дать сбой. Это мы и называем несчастьем или болезнью. И то и другое неразрывно связано с тем, что с организмом времени что-то не так.

Дело в том, что естественная установка человека – полагать, что человеческие несчастья (разлад, болезнь, тревога) происходят от неизвестности. Если бы мы знали его, тогда все было бы спокойно и гармонично. Но в открывающем «Мировые эпохи» тезисе («Прошлое познается, настоящее узнается, будущее предчувствуется. Познанное рассказывается, узнанное изображается, предчувствованное пророчествуется»[193]) Шеллинг ясно говорит: знание связано с прошлым. Будущее знать нельзя. Из этого, однако, не следует, что с ним нельзя взаимодействовать другими способами. Особенность знания (и познания) как содержания нашего сознания только в том, что оно дано в очень простой и однозначной форме – в понятиях. Я знаю, что Кай смертен, солнце встает на востоке, а моя кошка прозрачная (ее нет). Но понятия возможны только на основании ощущений – поэтому Аристотель в «Метафизике» и говорит, что «все люди от природы стремятся к знанию. Доказательство тому – влечение к чувственным восприятиям»[194]. Знание, таким образом, может быть только о том, что либо есть, либо было.

Вот только способность человека к знанию и познанию не единственная из тех, что у него есть. Шеллинг, например, говорит о предчувствии (Ahnung). Это загадочное слово. Ведь если мир вокруг нас, как мы его знаем, есть прежде всего понятия, в основании которых лежит какое-то чувственное восприятие (понятие дерева возникает в связи с деревом, которое я вижу на улице), то слово «предчувствие» говорит, что человек способен воспринимать то, что еще не воздействует на него извне, но он все же имеет ощущение того, что будет, хотя оно и не так сильно, чтобы сформировалось понятие. Поэтому не так уж правы стоики, которые говорили, что не нужно бояться смерти и будущего – ведь их еще нет, когда мы есть, а нас уже нет, когда они есть; они вне нашего восприятия. Для Шеллинга же будущее есть, и есть уже сейчас – трюк тут в том, что будущее не предмет знания, а предмет предчувствия. То, насколько ясно мы видим будущее, зависит прежде всего от осознания перспективы того, что время – это единый организм, ведомый «времяпорождающим» принципом.

Впрочем, вопреки повседневной интуиции, Шеллинг настаивает, что угрозу «здоровой и деятельной жизни» на самом деле составляет