Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

любится именно этот исток, и каждый в его конкретности ничего не означает относительно самого этого истока. Потому Христос и может любить всех людей, ведь каждый [человек – А. В.] есть лишь повод и каждый может быть этим поводом». Исток тут и есть то безусловное, откуда начинается каждая жизнь, то есть сам Абсолют. Исток указывает и на то, почему Каролина «не могла» выразить свою любовь. Абсолют, как мы знаем, выражает себя миром, но невыразим в языке. «Последний же враг истребится – смерть» [1 Коринфянам 15:26] – гласит известное выражение. Но только тогда, сказал бы Шеллинг, когда она, как и любой конец, больше не выглядит врагом. Жизнь поэтому не есть сражение со смертью; как у самой Клары, борьба идет только за то, чтобы увидеть, что то, почему мы боимся смерти, – разрушение связи – не более чем страх. Связи, которыми ценна жизнь, не образуются в мире, в нем они только проявляются. Да и время не дружественно смерти: оно выдает ей всего один миг. Дружественно время этого мира только любви – в ней человек может провести всю свою жизнь.

Жизнь сложная

В 1799 году Шеллинг написал большой и претенциозный текст с ненавязчивым названием: «Введение к наброску системы натурфилософии». Сложно представить, что сегодня он мог бы вызвать интерес у читателя, если только он не увлечен биологическими теориями XVIII века, дискуссиями о том, чем живое отличается от неживого, органическое от неорганического и откуда в наших учебниках по биологии появилось понятие «эпигенез».

Однако в этом тексте есть философская идея – имеющая при этом эмпирическое обоснование, – которая может существенно успокоить и ободрить. Жизнь человека сложна не случайно. Чем сложнее устроен организм, тем труднее его жизнь: «Начало жизни есть деятельность, оно отрыв от всеобщей природы. Но такая деятельность вновь будет восприимчивостью [Receptivität], так как только отсутствие [das Minus] деятельности вообще есть восприимчивость. Деятельность и восприимчивость, таким образом, возникают одновременно в нераздельном моменте, и только эта одновременность деятельности и восприимчивости определяет жизнь. Органическая деятельность невозможна без внешнего натиска. Но внешний натиск имеет по отношению к внутренней деятельности обратное влияние, то есть он уменьшает восприимчивость тем, что возвышает деятельность»[206].

Жизнь сложная. Итак, каждый конкретный организм происходит из природы вообще. Нечто в природе начинает движение (деятельность) – и так возникает организм. Согласно Шеллингу, любая деятельность организма нацелена на индивидуализацию. Чем больше в нем движения и развития – отделения от всеобщей природы, – тем более он «уникален». Это можно увидеть и на примере собственного тела. Год за годом в нем непрерывно происходят разные процессы, которые мы еще называем старением, но если отбросить устоявшиеся категории, то в самом общем виде все изменения тела со временем есть не что иное, как его индивидуализация. И опять: чем организм сложнее, тем больше его внешних и внутренних аспектов затрагивает индивидуализация. Так, предел индивидуализации ромашки существенно отличается от предела индивидуализации котенка – этот восходящий ряд сложностей можно продолжать. Для современного естествознания самая сложноустроенная (потому что самая индивидуализированная) структура – человек.

Критерий сложности организма – его восприимчивость. Чем многообразнее система органов, чем более развита нервная система, тем организм сложнее. Каждый орган и каждая система нашего тела считаются деятельными в том смысле, в каком они индивидуальны, но, отделившись от всеобщего, они не только получают индивидуальность, но и сталкиваются с тем, что теперь должны взаимодействовать с остальными отделившимися от всеобщего частями. Это как раз значит, что часть организма (орган) восприимчива. Тут опять подтверждается, что котом быть как будто бы проще, чем человеком: организм кота очень сложен по сравнению с полипом, но существенно проще человеческого. Ученые, однако, уже доказали, что сложно всем. Например, достаточно непросто быть осьминогом – у каждого из щупалец есть отдельная нервная система, при этом все они синтезируются в его голове. Шеллинг бы сказал, что у осьминога исключительно сложноустроенная восприимчивость. Хотя в конечном счете человеком быть сложнее.

Дело в том, что каждый уже хоть как-то индивидуализировавшийся организм сталкивается с внешним миром. Это то, что в цитате выше называлось натиском. Натиск уменьшает восприимчивость в организме. Мы видим это и в психологическом, и в повседневном опыте. Когда организм сталкивается с некоторым внешним сопротивлением, все его части приходят в максимальную неразличенность, они объединяются, чтобы взаимодействовать с натиском, дать ему отпор от лица индивидуальности – так «повышается деятельность».

Жизнь неизбежно сложна. Из этого, однако, не следует обязательность ее трудности или несчастности. Сложность жизни в том, что она складывается из множества различных аспектов, как тех, что приходят извне (как натиск), так из сложной органической процессуальности (которая в случае человека даже мощнейшему ученому рассудку подвластна лишь отчасти). Сложность жизни – не выбор. Но именно потому, что организм так сложен, он достигает не только физического измерения, но и метафизического – со всем его натиском.

Шеллинг пишет об этом поэтично, говоря, в гуманистическом духе, о достоинстве, которое сопутствует этой сложности: «Человек вознесен на такую вершину, на которой он в равной степени содержит в себе источник своего движения в сторону добра и в сторону зла; связь начал [в данном случае – деятельности и восприимчивости – А. В.] в нем не необходима, а свободна. Он находится на перепутье, [но] … в творении вообще не может оставаться ничего двойственного»[207]. Натиск – внутренний и внешний, – таким образом, нужен вовсе не для того, чтобы жизнь была еще сложнее, а для того, чтобы было принято решение и побеждена двойственность и неопределенность, которой не место в организме, природе и тем более жизни. Решение, впрочем, никогда не окончательно, но в том смысле, что оно не закрывает вопрос, а открывает процесс – и так сложная жизнь продолжается.

Любовь4

В чистом поле

Нету воли, нету власти, страсти нет.

В чистом поле

В жарком споре

Только солнца бравый свет.

Меж деревьев тонких, чутких

К переменчивым ветрам

Ты из философской бочки

Тихо шепчешь:

Нет – я сам.

Сам да сам —

Какое дело!

От начала до конца

Каждый сам —

скажу я смелым

Выражением лица.

Тихо-тихо напевая

Древнерусские слова,

Я доселе ведь не знаю,

Что в природе есть сперва.

То ли космос –