Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

Мы с велосипедом упали прямо в этот легкий, влажный и невинный снег. Ничего страшного не произошло, только на коленке появилась небольшая дырка и крутить дальше педали было больно. Остаток дороги я медленно тащила за собой велосипед и, чтобы отвлечься от зудящего чувства в колене, слушала аудиокнигу – «Альтист Данилов» Владимира Орлова. «Боящийся несовершенен в любви», – говорит герой. Отсылка к библейскому посланию: «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершенен в любви». Почему «любовь и страх»? «Любовь и совершенство»?

С совершенством, кажется, понятно. Платон в «Пире» говорит, что любовь – это стремление к целостности. Совершенство – это и есть целостность. Современное употребление слова подбрасывает нам другой смысл, но первое, философское и религиозное значение слова именно такое – всеполнота. Совершенство значит не лучшее из возможного или невозможного, а то, что все потенции реализовались и каждая из них точно соотнесена с центром – всё есть и всё на своем месте. В этом смысле в совершенстве нет движения, а если мы и мыслим его, то как бесконечное круговращение – как колесо. Из этого образа берут свое начало многие теогонические сюжеты: колесо в восточных религиях, вечное возвращение или само сотворение мира как начало движения и отпадение от вечного центра. Велосипеду, чтобы колеса пришли в движение, нужна цепь. Миру, чтобы быть в движении, – причинно-следственная связь (цепь) событий. От начала времен до влажной и снежной немецкой улицы – всё одно.

Почему страх? Разве не страх говорит нам о любви? Не от страха или близкого ему волнения колени трясутся, путаются мысли, настигает легкий головокружительный озноб? Нет, страх говорит нам еще не о любви, а только о первой влюбленности, некотором намеке на связь и целостность. Но она еще не случилась, мы еще не знаем, получится ли она. В этом состоянии еще господствует природа, а не свобода. Влюбленность может исчезнуть, переметнуться, поскользнуться, она вся во времени и зависит от него. Во влюбленности еще есть выбор. В любви – уже не природа, а свобода. Время ей дружественно, а значит, она свободна от силы прошлого, перипетий настоящего и никакого выбора в любви нет. Страх бывает только во времени и в природе. В любви, где нет ничего, кроме целостности и свободы, страха нет. Как два колеса велосипеда – связанные, но каждое из них имеет свой ход и свой центр.

Я пришла домой совсем поздно, разложила на столе библиотечные книжки, но читать не стала. У меня не было страха, было только совсем новое чувство, что все это было до, есть сейчас и никогда не пройдет. А как оно будет или когда здесь – не изменило бы самой связи, а только сделало бы мир больше или меньше. Я уснула очень счастливая, хотя, кроме связи, почти ничего еще не было.

——

Один мой сокурсник сказал, что девушкам нельзя доверять философские занятия, потому что их выбор научных тем слишком сильно определяется теми, в кого они влюбились. Мол, мужчины более ответственно и хладнокровно подходят к выбору авторов и проблем: в их работах не появляются отсылки на авторов, которым интересуется их возлюбленная, а если даже они и садятся за рабочий стол, чтобы впечатлить женщину, то по-деловому, то есть заняты они все равно проблемой и автором, а не поют оды любимому философу. Я больше десяти лет возвращаюсь к этому вскользь высказанному соображению и все еще с ним радикально не согласна. Не только потому, что видела исключения в обе стороны, но и потому, что точно знаю, что́ меня связывает с Фридрихом Шеллингом. От всех его текстов, в которых и правда очень много написано про любовь, у меня есть стойкое ощущение, что мы очень похожи. Исаак Зингер сказал в «Шоше»: «Я сразу узнал в нем своего человека. Он хотел того же, что и я, – невозможного».

Та любовь, о которой пишет Шеллинг, – не эмоция, не чувство, а особое внутреннее расположение нашего Я по отношению к фундаментальному принципу мира – Абсолюту. Шеллинга не зря называют «философским Протеем». Абсолют у него имеет разные имена: Всё, Единство, Бог, А = А – и так далее. Выбор термина зависит от того, какое измерение мира он описывает. Любовь для Шеллинга – это особая связь и принцип единства, но не такого, которое закрыто само в себе, а деятельного и объединяющего, свободного, а значит, всегда внутреннего. Какое измерение мира мы бы ни затронули, там всегда будет то, что Шеллинг обозначает как любовь. Любовь как связь проявляется во всех измерениях, но в каждом она имеет абсолютное начало, поэтому и сами измерения тоже связаны – посредством любви.

Та любовь, о которой пишет Шеллинг, не встречается в самом мире как что-то, на что мы можем указать: «Любовь не достигает Бытия». Философ сказал бы, что это не феномен. Она никогда не «помещается» в слово или понятие. Думаю, Шеллинг не стал бы настаивать и на том, что о любви нужно судить по действиям и поступкам. Этот тип связи надежно защищен от разлуки расстоянием, да и ход времени не делает любовь слабее – наоборот. Про любовь даже нельзя сказать, что она есть добро. Она еще до категорий добра и зла, да и каких бы то ни было категорий. И все же у нее есть реальность. Жизнь и поступки человека, который ощущает в себе эту связь, совсем иные, чем того, кто не чувствует ее. Перефразируя Витгенштейна, можно было бы сказать, что «мир того, кто любит, отличен от мира того, кто не любит».

Молодой Шеллинг философией любви интересовался мало. В юном возрасте его больше увлекали структурные вопросы: как нам в самом общем виде описать то, как начинается и как устроен мир? Ответы предшественников его не устроили. Поэтому в яростных философских дебатах юный Шеллинг сформулировал принцип, которому останется верен до конца жизни – принцип деятельного тождества: «А есть А» или «Я есть Я».

В мире вещей все, что мы мыслим, подчинено, во-первых, различию формы и содержания, во-вторых, причинно-следственным связям. Без этих категорий мира для нас просто нет. Однако, как только мы хотя бы на секунду переключаем свое внимание с внешнего мира на внутреннее, то моментально схватываем интуицию, что это еще не всё. В пространстве мысли мы отдаляемся от мира вещей, и чем больше размышляем, тем острее перед нами встает вопрос, как глубоко мы можем зайти в этом отдалении от Бытия. И о