Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

эмоции и аффекты (неважно, внешний импульс они имеют или внутренний) направлены на то, что можно назвать жизненной установкой или, на языке немецкой философии, внутренним центром. Это точка, из которой мы относимся к ситуации. Поэтому сплошь и рядом мы видим, что на одно и то же событие люди могут реагировать совсем по-разному. Для кого-то рождение ребенка – праздник, для кого-то – горе. Для кого-то потеря прошлой жизни – новое начало, для кого- то – необратимая трагедия. При этом, если происходит глобальная катастрофа, большинство будет скорбеть, ведь базовая человеческая установка – желание блага и мира. Вернемся к житейскому примеру. Пусть случилась маленькая катастрофа в чьей-то жизни – человека уволили. Он расстроен и удручен. Для него это конец света. Но его знакомый, заинтересованный в этой должности, видит ту же ситуацию иначе: для него это возможность получить работу, хотя он одновременно может испытывать сочувствие. В итоге уже как минимум три разные эмоции от одного и то же события: горевание, надежда и сочувствие. И они не сообщают ничего о самом событии, а говорят только о том, какая у кого установка и кто каким жизненным принципом ведом.

Для органической картины мира ключевым как раз является знание внутреннего принципа организма, а так как разницы между духом и телом в этой перспективе нет, то осознание своего душевного принципа будет – и тут нет никакой мистики – определять ход жизни и событий. Эмоции в таком случае лучшая лакмусовая бумажка. Размышление о том, почему эмоция именно такая, безошибочно вскроет главную установку.

Даже само слово «эмоция» (от лат. emoveo) означает некоторое «волнение», «потрясение», «отступление от центра к периферии». В «Философских исследованиях о сущности человеческой свободы…» Шеллинг пишет, что смятение в человеческой жизни наступает тогда, когда человек отклоняется от центра[210]; то есть когда он переносит центр на периферию, делает центром пути и жизни эмоцию. И напротив: «…всякое коренное лечение состоит в восстановлении отношения периферии к центру, и переход болезни к здоровому состоянию может, собственно говоря, совершиться только посредством противоположного, а именно посредством возвращения отделенной и единичной жизни во внутренний свет сущности <..>. Болезнь единичного [например, болезненное застревание в эмоции, пусть в страхе – А. В.] также возникает лишь из-за того, что то, что имеет свою свободу или жизнь только для того, чтобы оставаться в рамках целого, стремится быть для себя»[211]. Это «для себя» тут значит, что человек решает следовать не своему принципу, а только одному какому-то позыву. Центр, напротив, означает внутреннюю целостность и независимость. Это не значит, что он безразличен к аффектам – плохим или хорошим, но значит, что из перспективы этого центра открывается «глубочайшая бездна и высочайшее небо»[212].

Душа

Душа – внутреннее небо человека.

Фридрих Шеллинг

Границ души ты не узнаешь, сколько бы ни блуждал.

Гераклит (LXXI)

В мире, внешнем или внутреннем, никогда не станет больше Абсолюта и меньше противоречий. Философский вопрос только в том, в какой мере к Абсолюту можно приблизиться, а противоречия – утихомирить. Близость и ясность внутреннего неба человека и есть ответ на этот вопрос[213].

В трактате «О природе» Гераклит пишет, что у души «сухой блеск»[214]. Душа, произошедшая из вечного огня, должна быть сухая. И напротив: «Стать мокрой для души – это смерть. На земле будет вода, из воды – душа. Словно пьяный – для него душа влажная. Суха добродетель: мудрейшая и лучшая душа сухая»[215]. Тут все ясно: если мир произошел из воды, то в мире все течет и изменяется. Пусть в рамках циклов, ведь нет ничего нового под солнцем, хотя солнце каждый день новое, только все же день сменяет ночь, отчаянье отступает в пользу надежды, а любовь становится все больше. Вода – движение. Душа – точка, в которой это движение находит то, к чему на самом деле стремится, – блаженство и покой. Потому средневековые философы и авраамические религии стремились уберечь душу от мирских волнений – чем больше движения и страстей, тем больше облаков на небе души.

Парадокс души для человеческого рассудка в том, что душа, с одной стороны, должна определить наш путь, ведь она, как говорят Платон и Аристотель, принцип организации жизни. Она не только у человека, но и у мира – мировая душа. С другой стороны, душа – это «неличностное», и потому она есть единственно правдивый голос. Для души нет знания, у души нет ответа – она «сама есть знание»[216].

Загадка души разрешается не рассудком, который дает понятия, формулы и ответы. Взгляд на внутреннее небо сообщает нам другое: путь и настоящее осознание движения дается не в словах. Шеллинг поэтому говорит, что душа – единственное, что по-настоящему уберегает нас от безумия, которое есть не что иное, как первородный хаос, то есть основание природы и мира. В хаосе нет ничего дурного, но, если он не подчинен рассудку, будучи его «основанием»[217], вместо пути и деятельности мы ощущаем только темную бездну этого первого хаоса. Душу мы, таким образом, слышим не с помощью рассудка, а с помощью разума, который Шеллинг определяет как «рассудок в его подчинении душе»[218]; разум – это наш способ понять душу и прочесть ее.

Душа не имеет пола, возраста, национальности. Она сообщает нам принцип гармонии и дает направление, только когда мы смотрим прямиком на небо, а не бросаем взгляд на горизонт, истязаемые сомнениями и желанием какой-то «реальной» опоры. Но душа требует смелости, даже некоторой готовности ее услышать. Как долго и пристально мы можем смотреть на одно только небо, если не знаем, что под ним? При этом тот же долгий взгляд открывает и его цель – целостность. Ведь небо мы никогда не видим целиком, но при этом всегда сознаем, что даже небольшой его кусочек говорит нам все, что нужно знать о целом. Так, самый разумный философ за всю историю, Иммануил Кант, когда смотрел на небо, видел в нем порядок («звездное» небо), но сам этот взгляд сообщал ему «моральный закон»[219], то есть метафизический принцип, соединяющий его с Абсолютом.

Любовь5

Когда в Кельне выпал первый снег, был, кажется, конец декабря. Я ехала на велосипеде домой поздно вечером, дорога была темной и скользкой. Один поворот оказался неудачным, и рюкзак, полный библиотечных книг, перевесил меня.