Если бы ты любил - Юлия Резник

Приносят закуску: хумус с тмином, теплые лепешки, запеченные баклажаны с гранатом. В каких местных ресторанах вообще подают такую еду? Я пробую и вдруг понимаю, что мне страшно нравится этот вкус. Генетика?

— У тебя есть дети кроме меня? — спрашиваю осторожно, даже боясь своего вопроса. Отец отпивает воду и кивает.

— Четверо сыновей.

Мой мозг зависает.

— То есть у меня есть четыре брата?

— Да. Ты старшая. Самому младшему семь. Остальные взрослые, учатся в Лондоне.

Почему-то эта довольно предсказуемая новость бьет меня кулаком под дых. Четыре брата. Четыре! И я старшая? Я, которая всегда была одна? От мысли, что у меня есть кто-то родной, близкий, тот, кто мог бы меня защищать, кто знал бы обо мне все, с кем я могла бы делиться своими секретами… мне вдруг становится невыносимо тесно в груди.

— Обалдеть, — шепчу я. — Они обо мне знают?

— Нет. Пока только моя жена в курсе, — качает головой отец. — Прежде чем что-то рассказывать им о тебе, я должен был убедиться, что в этом есть смысл. Вдруг ты бы не захотела меня знать?

Приносят горячее — нежная рыба, свежие травы, тонкий аромат лимона. Я ковыряю вилкой, едва притрагиваясь. Отец ест мало, больше смотрит.

— Ты злишься? — спрашивает он.

— Нет, — говорю я и осекаюсь, ведь… Какого черта я должна скрывать свои чувства?! — Злюсь — это мягко сказано. У меня было довольно безрадостное детство. Иногда я чувствовала себя безумно одинокой…

Он кивает, как-то четко улавливая то, что я хотела бы до него донести. И принимает спокойно — мою злость, мою растерянность, меня целиком. Я отвожу глаза, и тут… Будто кто-то жмет на паузу. Распахиваются двери ресторана. И я узнаю заходящего в зал Алишера.

У меня звенит в ушах.

Отец медленно поворачивает голову. Замечает Байсарова. Приподнимает бровь и, видя мою реакцию, встает:

— Я сейчас все улажу.

— Нет! — кричу я чуть громче, чем следовало бы. Отец, как это ни странно, послушно возвращается за стол. Алишер быстрым шагом устремляется к нам.

У меня остывает рыба, а внутри стынет кровь и вспыхивает что-то такое, от чего руки начинают дрожать. И я не знаю — это страх? Надежда? Или очередная волна безумия, которую несут с собой оба этих мужчины?

— Я присяду? — Байсаров кивает отцу, потом переводит взгляд на меня. Голос уже не такой уверенный, как обычно. И не такой глубокий. Сорванный. Хриплый. Но он все же не изменяет себе. «Разрешите к вам присоединиться» прозвучало бы совсем не так, как его уверенное «Я присяду», в котором вопросительные интонации если и были, то я их не услышала.

Отец не отвечает сразу. Он медленно, почти лениво оглядывает Алишера сверху вниз, наверняка подмечая то же, что и я. Я даже успеваю запаниковать, решив, что он сейчас его выгонит. Или скажет то, что нельзя будет исправить. Поэтому спешу взять ситуацию в свои руки:

— Садись, — произношу, сглотнув.

Алишер едва заметно вздыхает. Присаживается напротив и вдруг заходится в приступе сухого, дерущего нутро кашля. По тому, как сотрясается его грудь, могу только догадываться, насколько же ему больно!

— И давно это? — спрашиваю я, не выдержав.

— Что?

— Ты болен!

— Да нет, пустяки… — пытается отмахнуться, но его снова прошибает кашель. Теперь сильнее. Он морщится, прикрывая рот ладонью.

Вот же гадость! На улице комфортные плюс двадцать три. Где он мог простудиться? А потом доходит, что во всем виновата я! Не нужно было обливать его водой из колонки. Мне становится так стыдно, что под ложечкой тянет. Подрываюсь, резко отодвигая стул, хватаю его за руку и понимаю, что она горячее кипятка!

— Боже, да у тебя температура под сорок. Чем ты думал, когда сюда шел? Тебе врача надо! Ты здесь остановился?

Алишер округляет глаза.

— Не ори. Башка трещит… Обойдусь без врача. Мне что, пять лет?

— Пять не пять, слушай, что говорю! — шиплю, подхватывая его под локоть. — В каком номере ты остановился?

Алишер выуживает ключ-карту из кармана и послушно протягивает мне, а сам на моего отца смотрит. Будто чувствует, что ступил на чужую территорию. Ха! С чего бы вдруг, интересно?

— Извини… — язык не поворачивается сказать «пап». — Видишь, ему совсем плохо. Я не могу его бросить в таком состоянии. Поужинаем в другой раз. И вообще… Не пропадай, да?

На мой бессвязный лепет отец ничего не отвечает. Только поднимается из-за стола и, бросив на него пару крупных купюр, указывает на выход взмахом руки.

— Я пойду с вами. Негоже молодой девушке оставаться наедине с мужчиной. Пусть и больным.

Прикусываю язык. Шлепаю за отцом к лифту, не осознавая, что продолжаю сжимать руку Алишера. Молчу какое-то время, но потом решаю всю же прояснить:

— У нас… в культуре… — выдыхаю я, — нормально заботиться о человеке, который болеет.

Отец медленно переводит взгляд с меня на Алишера.

— А в вашей? — уточняет он, немного сощурив шоколадного цвета глаза. Алишер хочет ответить, но ему не дает очередной приступ кашля.

— Пойдем, — решаю за всех.

Лифт быстро опускает нас на нужный этаж. Алишера начинает бить крупная дрожь. Пытаюсь уложить в голове, что он по моей вине болен, и все не могу. Мне вдруг становится плевать на гордость, обиды… на все на свете. Я хочу, чтобы ему стало легче — и все.

— Эка… — тихо произносит он.

— Молчи. Я слышала, при ангине лучше не болтать.

— Это не ангина.

— Ты хрипишь, как курильщик со стажем.

— Хрип идет из легких.

— Час от часу не легче, — ругаюсь я и, поскольку мне, наконец, удается дозвониться в скорую, резко командую: — Стихни!

Отец тихонько смеется. Без понятия, что его так смешит, но на всякий случай делаю «страшные глаза» и шикаю на него тоже.

Интересно, что он обо мне думает? Наверное, ему тоже нелегко приходится — увидеть дочь, в воспитании которой он не принимал никакого участия. Дочь, взращённую в совершенно иной среде. Дочь с иными представлениями о допустимом. Какой я ему кажусь? Слишком импульсивной? Резкой? Плохо воспитанной? Чересчур эмоциональной? Или даже вульгарной? Пытаюсь себя убедить, что мне плевать, но получается откровенно хреново. Недолюбленная малышка во мне очень хочет ему